|
А еще там, на крышке, были неумело процарапаны соединенные друг с другом кольца олимпийской эмблемы.
Я подцепил желтый диск куском черного полиэтилена.
— Что ты там нашел? — окликнул меня Гектор.
— Диск Джокки Салливана, — ответил я.
Мы сели в шлюпку и погребли к «Дельфину». Я осторожно упрятал завернутый в полиэтилен диск Джокки в рундук кокпита. Поднялся свежий западный ветерок. Он с треском наполнил паруса «Дельфина» и помчал его, как по американским горкам, через голубые волны, вздымавшиеся между зеленым конусом Камас-Билэча и серыми скалами Лоч-Биэга.
Энгус и его сестренки помогали Фионе в мастерской наматывать мотки пятнисто-красной шерстяной пряжи. Фиона подняла на меня глаза и улыбнулась. У меня было ощущение, что я вернулся к себе домой.
— Идите во двор и поиграйте, — сказала она детям.
В доме стоял запах мокрой шерсти, разноцветные мотки сушились на полке над нагревательным аппаратом. Фиона снова взялась за работу.
— Как дела у Джокки? — спросил я.
— Морэг говорит, что у него какая-то аллергическая реакция. Она и вызвала эти волдыри, а потом и кожа сошла. Врачи говорят о пересадке кожи.
— А к чему у него аллергия? К каким вещам?
— Они не знают, — сказала она. — Только это действительно была не медуза.
— Я принес в пластиковом мешочке ту штуку, которая не медуза. Возможно, Гектору придется отвезти ее в больницу.
— Конечно.
— Только вряд ли на кусочке металла, продраенном песком и течением, осталось что-то существенное.
Я позвонил в больницу и попросил разрешения поговорить с Морэг. Она сказала, что Джокки стало значительно лучше.
— Вы не заходили в сарай на минувшей неделе? — спросил я. — Может быть, давали ключ детям?
— Нет, — ответила она.
— А Джокки?
— Ах да! — вспомнила она. — Я посылала его туда взять рыбы из морозильника.
— А-а... — сказал я.
Значит, Джокки забрал рыбу, углядел в сарае эту крышку от бочки и прихватил ее с собой, сразу сообразив, что она может пригодиться для игры в летающие тарелки.
— Вы говорили, что у Джимми была какая-то стычка с Дональдом.
— Да, верно.
— По поводу бочки.
— Какой-то бочки из-под нефти, — сказала она.
— Серьезная стычка?
— Я же вам рассказывала, — простонала Морэг.
Голос у нее был усталый. Она и должна быть усталой, бедная женщина. Слишком усталой, чтобы помнить подробности давних споров и стычек.
— Постарайтесь вспомнить, — настаивал я. — Это очень важно. Мне необходимы точные факты.
— О Господи! — сказала она. — Дональд предлагал двадцать фунтов стерлингов за эту бочку. А Джимми сказал, что кто-то другой дал бы ему больше. По-моему, это все.
— А кто же это тот, другой? — Я не мог ничего поделать со своей назойливостью.
— Ах, я не помню! — Голос ее совсем упал. — Может быть, кто-нибудь с каменоломни? — Я старался представить ее в этой больнице: чистые, белые теплые комнаты. Она и Джокки взаперти, далеко-далеко от Камас-Билэча. — Я вообще ничего особенного об этом не помню.
— А откуда Дональд узнал, что у Джимми появилась такая бочка?
— Может быть, Джимми сам ему рассказал. Может быть, она упала за борт с какого-нибудь корабля... Послушайте, мистер Фрэзер, меня зовет Джокки.
— Передайте Джокки мои наилучшие пожелания, — сказал я. |