Изменить размер шрифта - +
И Джорджи сказал какие-то нелюбезные слова насчет впадания в молодость, когда, мол, тебе уже за шестьдесят, и что это не тот возраст, когда следует щеголять в мини-юбках. В итоге она отправилась навестить свою подружку Синтию. А эта Синтия была замужем за одним агентом-застройщиком, у которого были два «мерседеса», «томагавк», работающий на солнечной энергии, и вилла в Тенерифе. Но при всем этом Синтия чувствовала, что в ее жизни чего-то не хватает. И вот Синтия-то и дала Ви из своего запаса горсточку маленьких помощников на те случаи, когда требуется как-то смягчить сокрушительные удары утраченной любви. А спустя еще три недели Ви выписалась из отделения интенсивного лечения главной больницы Плимута — очень бледная и опустошенная, и я привез ее обратно в «Портвэй-Хауз». Доктора в «Портвэе» дали понять, что этот раз — последний случай и что, если Ви снова у них появится с барбитуратами в моче, ей придется идти на все четыре стороны и лечиться где-нибудь в другом месте.

Но никакого другого подобного места не было.

— Могу ли я поехать с тобой? — спросила Фиона.

Я крепко обнял ее. Мы принялись упаковывать вещи.

По дороге в аэропорт мы заехали в инвернесскую больницу. Врач сказал:

— Да, разумеется, у нас есть та крышка от бочки, которую привезли вместе с Джокки Салливаном.

Больница была рада избавиться от этой крышки и охотно отдала ее нам. Мы с Фионой тщательно упаковали крышку в полиэтиленовый мешок, навестили Джокки, оставили у его постели шоколадки «Марс» и кучу других лакомств и успели на дневной авиарейс из Инвернесса. К шести часам мы уже подкатывали на взятом напрокат автомобиле к живой изгороди из фуксий вокруг сельской больницы Пултни.

Это было невысокое белое здание.

— Ты ее навести, — сказала Фиона. — А я подожду в машине.

Врач был молодым, с темно-русыми вьющимися волосами и беспокойным выражением лица.

— Она немножко... возбудима, — предупредил он.

Во время этого путешествия я дремал и пил минеральную воду. И голос возвращался ко мне.

— Что случилось? — спросил я.

— Она поступила вчера вечером с острым барбитуратным отравлением, — сказал он. — Мы откачали это из нее. — Он помолчал. — Я полагаю, у нее есть... были проблемы такого рода и раньше?

Он, конечно, уже изучил ее медицинские карты. Обсуждать было нечего. Он проводил меня вверх по лестнице в палату с высокими окнами-дверьми, за которыми зеленые холмы Девона спускались к сверкающей голубой линии моря. Занавески у кровати были задернуты.

— Я дал ей кое-что, — сказал врач. — Чтобы она была поспокойнее. Только... ну, это все же проблема.

Он отдернул занавеску. Ви лежала в постели совершенно прямо. Ее кожа была цвета промокательной бумаги. Волосы на подушке словно неживые черные змейки.

Да, все признаки были налицо. Кости ее маленького личика словно бы готовы были вот-вот пронзить кожу. Они не убрали с ее лица макияж и теперь коричневые тени вокруг глаз были вымазаны тушью для бровей, а грязновато-коричневые румяна на щеках превратились в беспорядочные полоски. Однажды Проспер заметил, что можно всегда определить, когда Ви сходит с рельсов, потому что ее макияж в таких случаях на полдюйма смещается от нужных мест.

Ее веки медленно приподнялись, словно тяжелые крышки люков.

— Хэл! — сказала она.

В ее голосе слышался оттенок пивного бара.

— Что с тобой стряслось, Ви? — спросил я.

Она, казалось, не слышала меня. Она сказала:

— Хороший маленький Хэл прибежал навестить мамочку Ви.

И улыбнулась этакой улыбкой наркомана.

Быстрый переход