Шалмана уже опрашивали на секретном объекте после убийства Магазинника. Опрос происходил несколько часов, но ничего внятного тот рассказать не смог. Он надиктовал имена всех ранее работавших во дворце, не проходивших через отдел кадров, предположительные адреса. Проверка шла по сей день, но ничего интересного пока не было. Самое пикантное заключалось в том, что никто, включая Шалмана, не мог понять, как же Магазинник оказался на «электрическом стуле». Посторонний вошел на сцену, накинул провод на клеммы, ушел, и никто этого не заметил.

Ожидая узнать что-то новое, Зверев поспешил на встречу. Шалман вышел из метро, прошлепал к ларьку, купил баночку «Невского» пива. Бутылочное брать было нельзя. Тут же несколько нищих встанут поодаль, будут собачьими глазами провожать каждый глоток, спрашивать про пустую бутылку. Зверев вынул из дипломата бутерброд в целлофане.

— Не посмотрите за ужином, товарищ? Пивка возьму…

Пока Зверев ходил за своей баночкой, Шалман подвинул бутерброд к себе, положил под него писульку.

— Послезавтра будут валить одного известного педа. А может подвесят.

— Про что это вы?

— Педов много развелось. В том числе на эстраде. Говорят, повесить бы некоторых. И ведь найдутся желающие… Ну счастливо, товарищ.

Допив пиво и складывая целлофан, Зверев сунул донесение в дипломат, постоял потом у книжных лотков, поглазел на завсегдатаев «Горьковской» тусовки, вошел внутрь станции.

Он доехал до «Сенной», перешел на Четвертую линию, простоял семнадцать минут в переполненном трясущемся вагоне и вместе с толпой поднялся наверх, на «Проспекте Большевиков». Попетляв, проверившись, вышел к парадной дома, в котором сейчас, в квартире на третьем этаже, должен был отмывать трущобную грязь Пуляев. Того дома не оказалось. Вообще-то приходить сюда не следовало в продолжение командировки Пуляева на Дно, но светиться с ним в скверах и кафе кооператоров было сейчас еще более опрометчивым.

Зверев задернул занавески на кухне, присел возле закипавшего чайника, развернул донесение Шалмана.

«Послезавтра, на вечернем выступлении, будет ликвидирован артист Иоаннов — „Венец разврата“. Он получил точно такое же письмо, как убитые ранее в Ленинграде поп-звезды. Сам он себя к попсе не относит. Опасностью бравирует. Менеджерам ничего не сказал. О письме знает популярная артистка Конатопская, его соседка по лестничной клетке в Москве. Утечка пошла через нее. Менеджеры Иоаннова втайне троекратно усилили охрану. В правоохранительные органы не обращались. Кроме того, к „Праздничному“ стянуты бригады братвы, на которую „вешают“ все предыдущие убийства и которые хотят реабилитации. Выступление начинается в 21 час вместо 19.30».

Донесение было крайне интересным. После массового убийства группы Гарри Карабасова сценические площадки города очистились от заезжих звезд, да и местные желания выступать не проявляли. Кто заперся в квартирах и на дачах, охраной, кто улетел в Анталию и подале. Зверев не включал телевизор, чтобы не слушать истерические монологи и зловещие предсказания. Радиоприемник у него дома был настроен на какую-то иностранную станцию, где несколько раз в день, прерывая музыку, набалтывали на чужом языке новости и можно было различить фамилии страдальцев. Но дома Зверев появлялся около полуночи, а в семь часов уже отбывал в отдел. Все три дела были теперь объединены в одно, ему добавили оперов, дали практикантов, от которых толку не было почти никакого, но которых можно было гонять с многочисленными поручениями и этим как-то освобождаться от рутинной текучки. Тем не менее Зверев стал центром внимания не только своих начальников, но и московских, товарищей из прокуратуры и ФСБ, а также прессы, настырные представители которой знали, кто ведет дело, знали Зверева по прошлым делам и не теряли надежды узнать что-то еще.