Главная версия была все же конкурентно-домашняя. В маньяков никто по большому счету не верил.

В Пулкове он пожелал посетить тот ресторанчик, где положили отравленными иголками Бабетту с Кроликом. Его узнали, завертели головами — кто глумливо-отвратно, кто сладостно. Потянулись было за автографами, но охрана мягко отстранила всех, а Иоаннов заметил, что его теперь прикрывает еще больше людей, у каждого свой сектор безопасности. Потом его мягко и настойчиво проводили в автомашину, и она отправилась прямо в «Праздничный». Там, в чреве дворца, была целая гостевая квартира, с сауной и тренажерами. Безопасность полная. В квартире этой работали двое суток, водили по ней служебных собак, двух эрделей, поисковиков взрывчатки, просвечивали и прозванивали. Установили скрытые камеры, по одной на каждую комнату.

Он страшно вспотел за время перелета и переездов и, заперев входную дверь, выпустив Соню и сбросив тулуп и костюм, остался в нижнем белье. Белье это было особенным, неуловимо женским, сшитым на заказ. Сейчас на пульте наблюдали за ним с бесстрастностью автоматов, и он об этом догадывался.

После душа Иоаннов прилег на широкую тахту, включил телевизор. На всех каналах он был главной персоной. Выступали артисты, комментаторы, политические деятели, послы и консулы. Они клялись в солидарности с Иоанновым, поражались и завидовали, и никто не сомневался, что на этот раз преступник не решится на акцию. Шансов у него не было. Если только самурай-самоубивец бросится на героя дня и попробует перегрызть ему горло или накинуть удавку, выхваченную из рукава. В «Праздничном» не было сейчас оружия в сомнительных руках и не было динамита. Направленное движение электронов не могло быть нарушено никем и направлено никем не могло быть по недозволенному и роковому куску провода. У корреспондентов отбирались фотовспышки. Камеры телерепортеров, проверенные и запертые в особом помещении, ждали своего часа. Наконец Иоаннов, умиротворенный и расслабленный, ощущая приближение выступления, собираясь потихоньку с силами и прокручивая в голове все, что он должен будет сделать, отправился посмотреть площадку. Он уже выступал здесь не раз. Прежде еще советским артистом в коллективном концерте, потом с сольными программами. На сцене он совершенно успокоился, попросил дать свет по сценарию, переставил выносные прожектора, убрал фильтры на правой подвеске. Попробовал натяжку ковра, остался доволен. Соня была с ним, сидела на плече, поверчивала головой. За одной из кулис он увидел старика. Это был Харламов. Тот стоял строго по оси штанкета, который, по его предположению, должен был сегодня стать орудием убийства. Для этого преступник должен был или убрать груз противовеса на противоположной стороне сцены, или перерубить канат чем-то тяжелым и острым. Например, булатным клинком. Или перекусить его гидравлическими клещами. Или взорвать, нацепив полукольцо динамитного заряда. Все это требовало времени. Штанкет должен был упасть точно на голову Иоаннова и проломить ее в номере с креслом, которое было выставлено аккуратно и убийственно педантично там, где и должно было быть выставлено. Ковер был вначале прибит на десять сантиметров ближе к авансцене, а сегодня перетянут вновь по распоряжению старшего машиниста сцены, а стало быть, тот и был преступником или соучастником. Сейчас он отсутствовал, обедал неподалеку, а после, просвеченный и проверенный, должен был быть допущен к делу. Кажется, все было так.

Справа от Харламова сидел на табуреточке кинолог. Рядом лежал эрдель. Умная псина, не отреагировавшая даже на крысу на плече артиста. А та спустилась по плечу Иоаннова, подбежала к собаке, понюхала у нее лапу. Все видевшие это изумились, а несчастный пес смотрел на хозяина кошмарными и вопрошающими глазами. Но тот был неумолим. Иоаннов развеселился, поднял крысу, посадил на плечо и, совершенно умиротворенный, пошел к себе в «крепость», уже полностью уверенный в успехе.