|
Возможно, гонец из Бряславля примчался на пожарище в Вильно, а завтра, дай бог, прилетит весть и сюда, но будет уже поздно. В этом времени к такой зимней войне никто не готов. И русские, и литовцы привычно опасаются набегов степной конницы, но ведь и той нужны дороги, мосты, броды, а нам ничего из этого не нужно, и цель наша еще страшней. Мы не сражаемся, не грабим, и не захватываем города, а просто сжигаем их до тла, оставляя людей на пустом пепелище. Да, многие из них умрут от голода, но я не хочу об этом думать. В этом жестоком веке нет места для гуманности и сомнений. Если не ты, то сожрут тебя! Я действую по законам этого времени. Не будет городов, некому будет вспахать по весне землю, значит, и князьям литовским станет нечего жрать, а на голодный желудок шибко не повоюешь. К тому же, и оружие, и лошади, и сбруя — все денег стоит, а где их взять, ежели подати платить некому.
Если такой набег сотворить один раз, то уже страшно. А ежели каждую зиму…? Нет, я не собираюсь сжечь всю Литву, у меня и средств на это нет, но я очень хочу, чтобы у всех в этой земле сложилось именно такое впечатление, и чтобы вздрогнули не только простые литвины, но и князья их, власть предержащие. Еще из Полоцка через князя Эдвидаса я отправил Миндовгу письмо, в котором весьма образно объяснил, что в отместку за набеги литовских отрядов на Русские княжества земля его будет гореть до тех пор, пока он сам не запросит мира и не поклянется не нарушать его впредь. Знаю, литовцы не трусы и готовы сражаться за свои города, но в этом-то и весь ужас для них. Сражаться-то не с кем! На их земле появились неуловимые, почти невидимые призраки, с которыми невозможно бороться. И пусть литва скрипит зубами от желания нас уничтожить, я не дам им ни малейшего шанса для этого. Прерывая мои мысли, подкатились Куранбаса и Ванька Соболь. — Баллисты готовы. — Половец утер варежкой обледеневшие усы и глянул на юного капитана. — А у тебя как?! Тот возмущенно сверкнул глазами, мол что за вопрос. — Мои парни рвутся в бой! — Хорошо! — Повернувшись, показываю Куранбасе на направление поземки. — Тогда выводи баллисты с наветренной стороны и засыпайте городище ядрами, пока я не дам сигнал к отступлению. Сказав, перевожу взгляд на Соболя. — Твои пусть, как обычно, подползают как можно ближе к воротам и сдерживают литву, что попрет из города. Услышав сигнал, немедленно отходите напрямую к лесу, а потом уж вокруг озера по берегу сюда, к месту сбора. Кивнув, мол все ясно, оба, толкнувшись палками, покатили к своим, а я, усмехнувшись, подумал. «Половец-то на лыжах уже не хуже, чем в седле шпарит, а ведь как упирался…» Лыжники и собачьи упряжки неспешно выехали на заснеженный лед озера и, растворяясь в темноте, двинулись в сторону города. На наблюдательном пункте вместе со мной остался только один сигнальщик. Медной трубы, конечно, у нас еще нет, но и из турьего рога этот парень выдувает такой громкий и жутковатый звук, что слышно на много верст. Изредка показываясь в разрывах облаков, луна освещает белую гладь озера, и в эти минуты на фоне заснеженной равнины мой наметанный глаз выделяет силуэты стрелков и собачьих упряжек. Баллисты остановились шагах в тридцати от стены. Мне отсюда не видно, но я и так знаю — начали взводить. Еще пара минут тишины, и ночную темноту разорвала первая вспышка. За ней еще и еще! Пять языков пламени вспыхнули и начали оседать, так и не добравшись до спрятанных под слоем снега соломенных крыш. Город словно бы замер в недоумении, еще не осознавая грозящей ему опасности. Оттуда до сих пор не слышен перезвон набата, и лишь отчаянный собачий лай наполняет ночь ощущением тревоги. Второй раз баллисты выстрелили почти одновременно, и все пять шаров бухнули примерно в одну точку. |
