Поднимаю взгляд в немом вопросе, мол, и в чем проблема-то, не пойму. Горята, не утерпев, опережает брата.

— Дак, этот дан треклятый все торговлю нам портит!

Я демонстративно изображаю удивление, мол, как так, какой-то там дан в Новгороде портит кровь всесильным Нездиничам.

Окинув брата недовольным взглядом, Богдан решил пояснить.

— Мы бы сами укоротили чужака, дак у него грамота твоя, мол он представляет Ост-Индскую компанию и имеет право на торговлю во всех землях Союза городов Русских, а также на землях Великого Новгорода. — Старший Нездинич недобро прищурил глаз. — Так мы с тобой ссориться не хотим, потому и просим нижайше. Укоротил бы ты этого чужеземца.

С удовольствием изображаю недоумение.

— Так в ум не возьму, чем вам этот датчанин не угодил-то?

Богдан недовольно поморщился, но все же сознался.

— Он цену завышает специально, хочет нам убыток учинить, да всю торговлю себе захапать.

«Вот оно как…!» — Иронично хмыкаю про себя.

Я абсолютно точно знаю в чем тут дело, потому как на мою «распрекрасную родню» давно уже потоком идут жалобы. Они всю торговлю в Новгороде под себя подмяли. Что такое опт и в чем его выгода, они еще со времен основания Тверской хлебной компании осознали. Вот и решили, почему бы со всем новгородским товаром так не поступить. Особенно, когда Орден подвинули, а Ревель и Нарва открылись для торговли. Начали они скупать у старателей меха, воск, деготь и прочий товар да возить его в Нарву, и далее в Ревель. Там продавали с выгодой, и все бы ничего, но вскоре им пришла в голову мысль, что коли уж их компания в Новгородской земле главный покупатель, то им и цену назначать. Начали они снижать закупочную цену, а с теми, кто не соглашался и сам начинал возить в Эстляндию или упирался продавать, разбирались жестко. Кого люди боярские просто изобьют, кому руку сломают, а у кого и палаты спалят. Вскоре взвыли от них даже другие боярские дома, но связываться с посадником себе дороже. К тому же все знали, чья они родня, и потому даже жаловаться остерегались. Мне же ссориться с родственниками и лезть в Новгородские дрязги тоже было не с руки. Был бы Новгород в Союзе городов, тогда да, а так они народ вольный, сами себе судьи. Я мог бы даже позлорадствовать немного, мол чего вы мне жалуетесь, ежели вы сами от моей защиты отказались, когда вступать в Союз не пожелали.

Расценив мою молчаливую задумчивость по-своему, Богдан решил поторопить.

— Так что ты скажешь-то а…? Ежели ты с этим даном порешаешь, то мы в долгу не останемся. А не хочешь сам, то нам дозволь. Нам ведь тока слово твое и надобно.

Это уже чересчур. Они хоть и родня, но вот так в открытую покупать меня — это уже наглость. Я пока вида не показываю, но уже разозлился. Ведь в чем проблема с этим датчанином, я тоже прекрасно понимаю. Будь это какой простой купец, забравшийся в чужой огород, то он бы уже кровушкой умылся и плевать Нездиничам на все мои грамоты. Они уверены, что сестра за них заступится или попросту отбрехаются. Мол, мы знать ничего не знаем, сам датчанин под лед провалился или в доме сгорел по пьяни. Не стану же я с родней ссориться из-за какого-то там инородца.

Но тут вышла закавыка. Этот Боггарт — муж сестры Эрика Хансена, того самого, что еще недавно был полковником, а ныне за особые заслуги произведен в командоры. Нездиничи про то знают и связываться с Эриком опасаются, он парень горячий и в судебных тонкостях разбираться не станет.