– Опять фигушки делаете, – проворчала набожная бабуля.

– Не фигушки, а мудры, – ответила интеллигентная соседка.

Сейчас, по её словам, она сделала мудру для улучшения зрения, но существовало ещё множество мудр для других частей организма. После «глазной» мудры она сложила пальцы в «сердечную» мудру и медитировала несколько минут.

– Лучше бы Христу молились, – заметила набожная и стала поправлять на своей тумбочке иконки.

– А посмотрите-ка на вашего Христа, – ответила любительница мудр. – Как он держит пальцы? Это же мудра.

Между бабулями разгорелся религиозный диспут. Эта палата, как оказалось, приютила исповедниц двух разных религий – православного христианства и буддизма, и обе они пытались обратить друг друга в свою веру. Своим спором они разбудили бабулю-рукодельницу, и та, зевнув, снова принялась проворно орудовать спицами. Спорщицы обратились к ней, желая услышать её мнение по существу их дискуссии, но та лишь пожала плечами:

– А кто его знает, что правильно. Вот умрём, тогда и узнаем, как оно на самом деле.

По её мнению, ждать этого им осталось недолго. Шаткость её убеждений стала ясна обеим участницам спора, и каждая стала пытаться склонить её на свою сторону. Та, не переставая частить спицами, только загадочно усмехалась, как Джоконда на склоне лет. Не знаю, что за изделие она вязала: это было что-то длинное и пока слишком бесформенное. Спорщицы поглядывали в мою сторону, очевидно, прикидывая, была ли новенькая в состоянии участвовать в их дебатах, но переключиться с вязальщицы на меня не успели: в палату вошла ты в сопровождении Александры. Присев на край постели, ты нащупала мою руку и спросила тихо и озабоченно:

– Как ты, птенчик?

Тополь за окном танцевал рок-н-ролл с ветром под аккомпанемент хлещущих потоков воды и громовых раскатов, а все три бабули не сводили глаз с огромного букета сирени разных оттенков, который Александра с присущей ей деловитостью водрузила на тумбочку. Вазы не нашлось, и цветы пришлось поставить в обычную банку с водой. Я пробормотала то, что всё это время вертелось у меня в голове:

– Ясь, ты что там кушаешь? Кто тебя кормит?

Все мои мысли были о тебе: ведь если я свалилась на больничную койку, то некому приготовить еду, убраться, постирать… Всё это делала в основном я, а ты только помогала в меру своих возможностей. Ты могла выбросить мусор, пропылесосить ковёр, достать из машинки и развесить выстиранные вещи, протереть пыль… Что касалось готовки, то ты могла сама сделать что-нибудь несложное – сварить сосиску или пельмени, поджарить яичницу или разогреть то, что приготовила я.

– Не беспокойся, солнышко, – сказала Александра. – Я пока перебралась к вам.

Мне невыносимо хотелось прижаться к тебе, но… попытка приподняться отозвалась головокружением и почему-то болью в сердце.

– Лежи, Лёнь, – сказала ты.

Твои зрячие пальцы скользнули в мои волосы. Не видя, что на нас во все глаза и очки смотрели три притихшие бабули, ты всё же знала об их присутствии в палате, и потому вся твоя нежность, все твои чувства выражались лишь пожатием руки.

Медсестра, пришедшая ставить мне укол, строго сказала:

– Что за толпа? Больной нужен покой. Сейчас укольчик поставим – и баиньки.

Она загнала мне в вену иглу шприца – уже в третий раз сегодня – и с приветливой улыбкой попросила посетителей покинуть палату.

– Лёнь, я приду завтра, – пообещала ты, сжимая мою руку. – Держись.

Уставший качаться тополь за окном повесил мокрые ветки, лишь изредка вяло шевеля вымытыми дождём листьями. Несмотря на укол, «баиньки» у меня не получалось, я только отупела и растеклась по простыне. Спрут уплыл, грозя вернуться и взять своё, а бабули возобновили теологический диспут.