«Это куда же меня тащат?» — внезапно заволновалась она, возвратившись к действительности и увидев вокруг казенные недобрые стены, а прямо по курсу распахнутую настежь уличную дверь. И сообразила, что препровождают ее к спецфургону, а туда она не хочет, точно не хочет.

«Значит, план «Б»? — уныло подумала она. — А по психболезням-то у меня был трояк», — с запоздалым сожалением вспомнила Валечка и, утробно мыча и выгибаясь, рухнула навзничь на грязный линолеум, где и забилась в неумелых конвульсиях.

Вид в оконном проеме был сегодня чудесным и даже сказочным. Небо такое голубое, что светилось изнутри. Бело-золотое солнце празднует морозный безоблачный день, лупит пиками-лапами через оконное стекло по всем блестящим предметам, а может и в глаз дать, если из глупого любопытства захочешь взглянуть на него в упор. Медленно и неслышно падает волшебный снег. Белые-белые снежинки маленькими парашютиками спускаются на белый ажур спящих тополей.

На подоконнике — елочка в локоть высотой. Иголочки на ней не пошло-синтетические, а из плотной изумрудной бумаги, а шары стеклянные, зеркальные, разноцветные. На макушке восьмиконечная серебристая звезда. Демидов елку притащил.

И на всю эту красоту можно любоваться прямо из кровати. А можно аккуратненько встать и подойти поближе к подоконнику, чтобы все как следует рассмотреть. А к зеркалу не надо, ну его. К зеркалу Катя вчера подходила и больше пока не хочет.

Сразу же, как только она пришла в себя, Катя настойчиво начала просить, чтобы к ней приехала Марианна. И пересказывая ей свое злоключение, она подробно и заново все вспомнила и вникла, и прочувствовала. Все эти воспоминания так на нее подействовали, что Катя незамедлительно начала погружаться в апатию, и погружалась она туда настолько целеустремленно, что апатия грозила скоро перерасти в депрессию.

Не то чтобы Катя была так уж сильно поражена, что кто-то ненавидит ее аж до смертоубийства, но на душе было гнусно. Пустяк для обычного состояния, но не после того, как ты провалялась несколько дней без сознания, а в последующие дни, хоть и в сознании, но в самочувствии самом прескверном.

Голова часто принималась болеть и кружилась, Катю шатало, когда она по-старушечьи передвигалась от кровати к унитазу и обратно, не было совсем аппетита, и накатывала приступами тошнота.

И вот с такой непростой комбинацией физического с психическим, когда весь без исключения мир кажется подлым, не хочется ни на кого смотреть и ни о ком хорошо думать, Катю занесло к зеркалу, висящему в ее личном санузле, который прилагался к ее личной спецпалате.

Она, конечно, давно сообразила, что это за палата, и почему она не в восьмиместном «люксе», а здесь, но тем не менее, в апатии пребывала и даже упивалась осознанием того, какие же все люди сволочи.

И тут она увидела в зеркале себя и поперхнулась своей апатией, как холодной овсянкой на воде и без масла. То, что предстало ее глазам… То есть, это, конечно, была она, но так не хотелось в это верить… Апатия покинула ее со скоростью реактивной торпеды. Потому что обрушилась катастрофа.

Оказывается, мало — быть наголо выбритой, и при этом ты не Татьяна Васильева, бывшая Ицыкович. Нужно еще, чтобы на макушке поверх щетины кривовато топорщилась пухлая нашлепка из пластыря, прикрывающая швы, хорошо хоть, что почти срослись. А лоб, правая щека — в общем, пол-лица — были залиты гигантским кровоподтеком с отечностями в отдельных местах и рваной ссадиной ближе к носу. Правый глаз заплыл и выглядывал из щелочки.

Это мадам Козелкина постаралась, когда от всей души приложила ее коллекционной вещью, настоящей глиняной кринкой, которую Кате специально привезли из Орловской деревни. Кринка была гигантская, пятилитровая и по теперешним временам просто редчайшая.

Худенькую маловесную Катю от силы удара снесло прямо на стоящую рядом табуретку, каковой и был нанесен дополнительный урон ее внешности.