Ноги метелили, а губы приговаривали:

— Сволочь Демидов, получай, сволочь Демидов.

Это были Валера и Рома.

Как же хорошо, ребята, что вы так и не научились вежливо открывать дверь!

Катя кое-как залезла в кресло у стола, попила водички из кувшина для кактусов и, прокашлявшись, сипло сообщила запыхавшимся спасителям:

— Только это не Демидов. Видимо, он сам подъехать не смог и отправил вместо себя своего партнера. Знакомьтесь, мальчики, перед вами валяется господин Ескевич, Иван Алексеевич, если я не ошибаюсь.

— А нам без разницы, — угрюмо ответил Роман. — Скажи вон начальнику спасибо за его паранойю.

— А почему вы по домам не разъехались? А? — все-таки удивилась Катя. — С чего это вдруг подстраховать меня решили?

— Да не подстраховать тебя решили, дура ты страшная, а застукать тебя решили, когда ты тут со своим, блин, Демидовым шуры-муры крутить будешь, — взвился вдруг Валера и хотел было еще раз двинуть ногой всхлипывающее тело Ескевича, но по пути передумал и вместо этого спросил:

— Катюх, а что все это значит, в натуре? Можешь внятно объяснить?

— Могу предположить, — тихо произнесла Катя.

Милиция, в лице Марианны и двух сержантов, приехала быстро. Хорошо, что Катя, позвонив, застала ее на месте. Ей очень не хотелось вообще никакой милиции, только не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что сегодняшняя история напрямую связана со всеми последними событиями в интернате.

Мрачная Путято бегло осмотрела все вокруг, не выразила сочувствия, а лишь спросила, нет ли у Кати еще чего-нибудь в запасе, лучше уж выложить все сразу.

Ескевича в наручниках к тому времени уже увели.

Катя рассказала про Лилькино сообщение и все, что знала со слов Виктории и Гены.

Задрав брови, Путято молча слушала, не перебивала. Фыркнула. Сказала бесцветным голосом, что в понедельник, возможно, вызовет, как потерпевшую, для дачи показаний. Еще сказала, что сейчас отправит своих сотрудников с арестованным одних, а сама поедет в интернат, чтобы изъять на время Викин мобильник. Добавила кислым тоном, что может подвезти Катю, потому что помнит, что она живет где-то там рядом.

Ехали молча и быстро. На перекрестке Катю высадили, распрощались прохладно. Путято вообще давала всячески понять, что гражданка Позднякова во всех своих неприятностях виновата сама.

Лучше бы призналась, что без гражданки Поздняковой следствие давно бы зашло в тупик. Но, видимо, это не входило в ее прямые обязанности как следователя, да и ронять свое милицейское достоинство тоже не гоже.

Хотя в чем-то эта сушеная Марианна, похоже, была права.

Катя постояла немного, провожая взглядом милицейскую машину с неблагодарной Марианной на борту, горестно вздохнула и побрела по почти ночному бульвару в темноте, скудно размытой фонарями и светом чужих окон.

Она медленно добрела до дома, вошла в подъезд, открыла почтовый ящик и, пошарив в его жестяном нутре, вытащила тощий пучок рекламных буклетов и листовок, каталог Центра уникальных товаров. И открытку.

На этот раз у красотки Барби глаза, руки и ноги были целы, а вот на обратной стороне открытки так и этак во множестве было наклеено одно только слово «сволочь».

В лучших традициях, слово было вырезано из какого-то недорогого журнала наподобие «Отдохни» или «ТВ-парк». А может и еще какого-то. И каждая из наклеенных бумажек выстреливала ненавистью. Или жгла. Или сочилась.

Это стало последней каплей. Катя, пряча лицо в капюшон и стараясь унять нервную дрожь, вошла в кабинку лифта, изо всех сил умоляя себя не завыть прямо тут.