— Берегись, — верещала охваченная гневом птица-мать. — Берегись, зверь! И на охотников можно охотиться.

Хищнозуб насмешливо фыркнул и продолжил спуск с дерева. Теперь, когда ящеры исчезли, он был единственным охотником, и остальное было уже неважно. Он продолжит оттачивать свои навыки, поедать мясо — и царствовать, как ему и хотелось.

ГЛАВА 10. Перемены в приливе

Сильфида избегала его. Она даже не спрашивала больше, хотелось ли ему поохотиться; фактически, с тех пор, как он застал её в птичьем гнезде, она почти не разговаривала с ним. Он не рассказал об этом Маме и Папе — он хранил её тайну. Но она не спешила благодарить его за это. Он продолжал ждать, что она придёт к нему и скажет, что он был прав, и поблагодарит за то, что остановил её. Он уберёг её от худшей ошибки в её жизни, но она всё равно ухитрялась злиться на него, и планировала прочь вместе со своими паршивыми дружками. Сумрак ужасно тосковал без неё. Всю свою жизнь они никогда не разлучались, вместе планировали в воздухе, толкались в гнезде, чистились в начале и в конце дня. Когда её не было рядом, он чувствовал, что живёт лишь наполовину. Он чувствовал, что его приводит в бешенство её отвращение к нему за отказ от полёта. Что она хочет от него?

Мама и Папа тоже были сыты им по горло. В первые несколько дней, когда он отказался от планирующих прыжков, мать была добра к нему и полна сочувствия, но сейчас она лишь печально качала головой, как будто не знала, что происходит с её бедным странным сыном. Этим утром Папа накричал на него, чтобы он повзрослел и прекратил дуться… а затем спихнул его с ветки. Сумрак планировал в воздухе, но лишь несколько минут, и всё это время его распирало от злости. Папе просто никогда не дано понять, как это — сначала уметь летать, а потом не летать.

Он хотел вообще уйти с секвойи, но это была ещё одна из вещей, которые ему не разрешали делать. Мама сказала, чтобы он перестал рисковать и не заходил далеко в лес. Теперь все опасались птиц, и Сумрак видел, как многие из родителей стали пристальнее следить за своим потомством. Икарон даже объявил, что пока запрещено появляться на Верхнем Пределе.

Поэтому Сумрак лазил по секвойе, поедая тлей и личинок.

Быть в самом сердце колонии, но игнорироваться всеми её членами — это заставляло его чувствовать себя ещё более одиноким, чем в те времена, когда он действительно оказывался один. Но, ползая по нижней стороне ветвей или отдыхая, спрятавшись в трещине в коре, он слышал просто удивительные вещи. На дереве очень много о чём болтали — главным образом о его отце и о птицах.

«… ящеры в глубине души — вот, кто они…»

«… веками ждали шанса вроде этого…»

«… лет десять назад не стал бы терпеть…»

«… стареет уже — вот, почему…»

«… он просто приглашает птиц вновь сделать это…»

Пусть даже он злился на Папу, всякий раз, когда он слышал что-то, сказанное против него, он ощущал двойную порцию негодования и печали. Теперь уже не только Нова была недовольна их предводителем.

Его сознание напоминало крохотную пещерку, в которой гудело эхо слишком многих звуков: уничтоженное потомство ящеров в глубине леса; Сильфида, забирающаяся в птичье гнездо; исполинское крылатое существо среди звёзд. Он жаждал рассказать кому-нибудь о своём видении, но не осмеливался упоминать о нём при Маме или Папе. Если они узнают, что он откусывал гриб, они, вероятно никогда не позволят ему снова уйти из гнезда.

Если бы он был умнее, он просто забыл бы обо всём этом происшествии. Яд из гриба заставил его увидеть кошмар — только и всего. Но благодаря живости его восприятия это оказалось невозможно забыть.