— Я тоже, — сказал «Михал», изобразив кривую улыбку. — Я случайно его ударил о стену. Я…

Он умолк и осекся. Горностай, целый и невредимый, лежал на кресле и как ни в чем не бывало вылизывал шерсть на боку. Уловив на себе взгляд Мадленки, он, однако, злобно тявкнул и отвернулся.

— Вот видишь, — сказала литвинка. — С ним все хорошо. Дай мне теперь взглянуть на твою рану.

Глава тринадцатая,

в которой Мадленка недоумевает

— И не подумаю перед ней унижаться! — говорил рыжий взъерошенный отрок Дезидерию часа полтора спустя. — Шляхтич я или нет, в конце концов? А шляхтич никому не позволит измываться над собой!

Мадленка была сердита, и, надо признать, было от чего. После того, что произошло с горностаем, панна Анджелика сделалась до того сахарна и медоречива, что Мадленке даже подумалось, уж не вселился ли бес в ее новую знакомую. Панна Анджелика винила себя в излишней резкости, кротко просила прощения и обещала, что больше так не будет. Она даже унизилась до того, что собственноручно стерла кровь с Мадленкиной головы и заботливо перевязала укушенную руку, почти не причинив раненому боли.

Потом они разговаривали о Кракове, о том, как трудно жить в монастыре, и о крестоносцах, которых Мадленка видела на дороге. «Михал» терпеливо повторил все, что давеча рассказывал князю Доминику, не забыв и о вороне, который будто бы выклевал графу Мейссену глаза; деталь эта казалась Мадленке особенно яркой, и в глубине души она немало гордилась ею.

Отделавшись наконец от панны Анджелики с ее неуместным любопытством, Мадленка отправилась было восвояси, но во второй зале, которую она пересекла, ее поймал Дезидерий и стал пытать ее, о чем у них шла речь. Выслушав сбивчивый отчет о происшедшем, он посуровел лицом, схватился за голову и объявил, что дела Михала Краковского плохи.

— Э, да что она мне сделает! — пробурчал «Михал», пренебрежительно махнув рукой.

— За серую крысу? — ужаснулся Дезидерий. — Ты что! Ты же не знаешь, как панна Анджелика ею дорожит — словно невесть каким сокровищем! Это сатанинское животное никого к себе не подпускает и кусает всех без разбору, но ты — первый, кто сумел его проучить. Берегись, Михал, здесь к панне Анджелике очень многие благоволят. Никакой из меня советчик, сам понимаешь, но тебе я говорю, как другу: лучше бы ты не делал этого. Может, пока не поздно, образумишься и покаешься перед нею? А то ведь со свету сживет, недаром наши про нее шепчутся — ведьма.

Тут-то Мадленка и высказала все, что думала по этому поводу, и не только.

— Я не холоп какой-нибудь, чтобы во прахе перед ней валяться! — закончила она.

Дезидерий только рукой махнул.

— Ладно, может быть, бог милует, тем более что крысе ничего не сделалось. Смелый ты парень, Михал, дай бог всякому, как ты, быть.

— Я только одного не пойму, — проворчала Мадленка. — Что в этой литвинке такого, что сам князь к ней неравнодушен?

— И не говори! — горячо зашептал Дезидерий. — Я и сам дивлюсь порою! И добро бы он один оказался так слеп, — нет, ведь и князь Август к ней неравнодушен, да и многие другие тоже ясновельможные паны, я знаю. Самое странное, что ведь и особенного в ней ничего нету, и рождения она не столь уж высокого, и лицом не вышла, а вот поди ж ты.

— Приворожила она их, не иначе, — вздохнула Мадленка, с тоскою вспоминая зеленые очи князя Доминика.