На пятый день в три часа ночи мне позвонил дежурный и сообщил, что привезли срочную почту, с которой надо разбираться для утреннего доклада руководству. Пришлось идти.

Подходя к управлению, я увидел, что горит свет в моем кабинете. В кабинете сидел начальник финансовой части и пил чай. На левой руке его блестел наручник.

– Ты как в наручник-то попал? – спрашиваю я.

– Да, понимаешь, – говорит дежурный, – смотрю, лежит на столе половинка наручника. Взял ее в руку. А половинка с гребенкой вращается вокруг своей оси. Думаю, а как же она руку может держать, если так просто устроена? Взял и надел на руку. Вот тут и понял принцип действия наручника. А он, гад, на цепи. Ковырял иголкой и канцелярской скрепкой, не открывается. Пришлось звонить тебе.

Как вы понимаете, начфин благополучно был освобожден от наручника, а наши запасы перестали уменьшаться.

Начфина мы втроем стали называть бабуином. Он на это внешне не обращал внимания, так как в случае ответной реакции нам пришлось бы давать объяснения и причинах этой клички. Ну, а раз начфин не реагировал на эту кличку, то она прилипла к нему намертво.

Кстати, и детей у него называют бабуинами. Наверное, по принципу яблони и яблок.

Зов предков

Как-то осенью, проезжая по служебным делам в китайский город Маньчжоули, я зашел в небольшой домик, находящийся недалеко от пограничного контрольно-пропускного пункта и использующийся для встреч с официальными пограничными представителями.

В домике проводился ремонт. Работало несколько строителей, а один солдат занимался рисованием на стенах традиционных для монголо-китайского участка пейзажей.

Солдатик, небольшого роста с бурятскими чертами лица, профессионально обращался с красками и мазок за мазком вырисовывал сопки с домиками и редкими деревьями на фоне ультрамариновой синевы горизонта.

Я обратил внимание на то, что кроме сосредоточенности в лице его чувствовалась какая-то грусть. Не все же время человек должен улыбаться. А в армии, кто поинтересуется, что у солдата на душе? Замполит? Да разве ему душу откроешь? Открой, а потом это будет предметом разбирательства по комсомольской линии.

– Что случилось, солдат? – спрашиваю я. – Ярко-синее небо всегда пробуждает светлые чувства и стремление куда-то лететь навстречу солнцу.

Вероятно, похвала нарисованному небу была сказана настолько чистосердечно, что она и затронула мысли солдата:

– Да, надо лететь, скорее надо лететь. Бабушка позвала меня к себе.

– Подожди немного. Скоро закончишь работу над картиной, получишь отпуск, поедешь и проведаешь бабушку, – успокоил я его.

– Нет, бабушку проведать нельзя, надо к ней идти, – сказал художник.

– Ну, правильно, приедешь в отпуск и проведаешь бабушку, – согласился я.

– Бабушку проведать нельзя – она умерла пять лет назад. – хмуро сказал солдат. – К ней надо идти.

– И я о том же говорю: приедешь в отпуск, сходишь на могилу бабушки, проведаешь ее, – поддержал я его.

– У нас не знают, где могила умершего, – пояснил мне солдат. – Тело заворачивают в шкуру, кладут на повозку и пускают повозку в степь. Лошадь чувствует мертвеца на повозке и несется вскачь, пока тело не упадет на землю. Значит, это место уже было приготовлено свыше. Но, когда умерший родственник позовет тебя, надо к нему идти, без большой нужды к себе не зовут.

Было что-то странное в его рассуждениях о бабушке и умерших родственниках. Я позвонил замполиту его подразделения и попросил, чтобы солдат не оставался один: лучше, когда рядом будут друзья, которые как-то помогут скрасить чувство грусти.