Дарья Кузнецова. У удачи два лица
Я умирала. Понимание этого факта почему-то не приносило ни тоски, ни отчаянья. Не мелькали перед глазами картины прошедшей жизни, не наворачивались на глаза слёзы о несбывшемся. Я даже боли не чувствовала, — примитивной физической боли, которая непременно должна была, если верить книгам, пульсировать во всём теле в такт затухающему сердцебиению. Наверное, у меня был сломан позвоночник, или что-то в голове повредилось таким заковыристым образом, что тело потеряло чувствительность. Но это даже радовало. Меня терзала одна-единственная мрачная мысль: было смертельно обидно умирать вот так. Я молодая, красивая, сильная, гордая, умная и, конечно, скромная. Я должна красиво и трагически погибать на руках у возлюбленного, на худой конец — от поданного завистницей яда. Хотя бы, в красивом платье и при причёске. Или уж, за неимением других вариантов, где-нибудь на красивом фоне: на мраморных ступенях, в роскошной постели, окружённой безутешными друзьями и родственниками, или на живописной поляне среди скорбно склонивших головы полевых цветов. А в итоге я в потрёпанной и пропылённой дорожной одежде лежала в луже собственной крови на каком-то унылом сером пустыре. Повернуть голову и осмотреться внимательней я не могла, но когда падала — видела лишь скалистое плато от горизонта до горизонта, местами разбавленное буро-зелёными проплешинами непонятного происхождения. Да и небо над головой вполне соответствовало картине общего тоскливого уныния, и не было в такой смерти совсем ничего красивого. Только грязь и одиночество. В конце концов я прикрыла глаза, чтобы не видеть низкого клочковатого неба, и мысленно поторопила Стервятника. Умирать было невыносимо скучно, и хотелось побыстрее закончить с этой формальностью. Всё равно ведь шансов выжить у меня нет, даже если кто-то найдёт. С такими ранами не выживают. Так к чему продлевать агонию? Вечно у меня всё происходит не через то место, через которое положено природой. Вот не могла я спокойно потерять сознание, и тихонько отойти в мир иной через обморок?! Нет же, приходится оставаться в сознании до последнего. Может быть, потому, что ничего не болит? Но вместо клёкота призрачных падальщиков я услышала вполне внятные голоса. Мужские. Беспамятство подкралось уже слишком близко, и отличить один от другого я не могла. Впрочем, много ли мы знаем о подручных смерти? И почему бы им не иметь в дополнение к птичьему вполне человеческий облик, как и нам? — Вот и охота тебе возиться? — Здесь недалеко; жалко бросать, не по-людски. Я донесу, в ней весу-то как в баране! Я мысленно обиделась на барана: мои собственные галлюцинации меня же и обзывают, докатилась! Но высказаться вслух не сумела; кажется, лёгкие мои превратились в мелко порубленную осколками рёбер труху, и я уже не дышала. Сил не хватило даже чтобы обратно открыть глаза. Ну, и Дракону под хвост их, пусть лопочут, что угодно. Главное, хоть какое-то развлечение перед смертью. — Ладно, берём. В самом деле, жалко; вдруг альфа смилостивится, и спрядёт всё по-новой? — Угу, и сам лапы отбросит от натуги. — Да куда ты, на плечо закинь! — А вдруг всё-таки смилостивится? Нет уж, не донесём — значит, не донесём. А пока на плечо нехорошо. — Лучше бы он согласился; интересно, что это за птичка такая? Как думаешь, Плешь, с большой высоты упала? — Тебе на такой не летать. А если интересуют точные цифры, не ниже голубиного неба. Сказал бы, что выше, но тогда бы совсем лепёшка была. — Всё? Собрались? Тронулись! Лютый, Носик, прикрывайте Дылду; не хватало ещё нападение проворонить. Полосатый, ты достаточно отдохнул? Давай-ка разведку с воздуха. — Не называй меня так! — Тьфу! В воздух, быстро! Тот-кого-нельзя-называть, тоже мне… На этом моменте меня всё-таки окутала темнота. |
