Твои алтари я осыпал богатством,

Пределы владений твоих я раздвинул

И тридцать раз тысячу мощных волов

Заколол для тебя на кострах благовонных;

Во славу твою воздвиг я пилоны,

И водрузил перед ними я мачты,

Из Абу я вывез тебе обелиски

И вечные камни в Египте поставил,

Мои корабли бороздят океаны,

Дары многих стран для тебя собирают;

И так я всегда поступал, ибо горе

Тому, кто нарушит твои начертанья.

И все же ты властвуешь с любящим сердцем.

Амон, как отца, я зову тебя в горе!

Взгляни: это сын твой стоит, окруженный

Несметной толпою племен, тебе чуждых.

Взгляни: против нас ополчились народы,

Один я в их стане, покинутый всеми,

Я брошен пехотой, бежавшей в испуге,

И нет to мной даже моих колесничих.

Я звал их, и зов мой никто не услышал.

Но верю я: воля и слово Амона

Сильней, чем миллион пехотинцев,

Чем сто или трижды сто тысяч возничих,

Чем десять раз тысяча братьев по крови

Или сынов, молодых и цветущих

Дела чечовеческих рук гак ничтожны —

Они лишь тени деяний твоих.

Уста твои мне закон ниспослали,

И падаю ниц я перед Амоном,

Тебя призываю, и пусть донесутся

Призывы мои до границы вселенной!»

Донеслись его крики до града Ермонта,

Амон появился, «услышав молитву.

Простер бог десницу. Царь радостно вскрикнул.

И услышал он глас: «Я несу тебе помощь,

О Рамсес, буду сам я возничим твоим.

Это я, твой отец, ты в руке моей, сын мой,

Помогу тебе лучше, чем тысячи тысяч,

Я отвагу люблю, – я, сильнейший из сильных;

Здесь нашел я героя, и с ним я останусь,

Чтобы воля моя непреклонно свершилась».

Фараон поднял лук, и, могучий, как Монту,

Стал стрелы пускать он правой рукою,

А левой занес боевую секиру

И рубил, как Ваал в годину сраженья.

И только огромные груды обломков

Остались от двух с половиною тысяч f

Тех колесниц, что его окружали.

Возничие хеттов охвачены страхом,

Ни один иэ них шевельнуться не в силах,

Ни один из них лук натянуть не может,

Копье метнуть, занести секиру.

Фараон погнал их и сбросил в воду…

Не в силах противиться внезапному порыву, охватившему все его существо, он прервал поэта в середине песни, так глубоко его взволновавшей, и воскликнул, обращаясь к пирующим:

– Воздайте хвалу этому человеку, ибо это его избрало божество, чтобы спасти вашего повелителя, когда он остался один и тысячи врагов окружили его кольцом!

– Слава Пентауру! – загремело под сводами зала.

Тут встала Неферт и, краснея, подала поэту букет цветов, который она до этого прижимала к груди.

Рамсес одобрительно кивнул ей, потом вопросительно взглянул на дочь. Бент-Анат поняла его взгляд. С милой детской непосредственностью она встала, сняла венок со своих пышных волос, подошла к Пентауру и надела венок ему на голову. Так невеста возлагает венок на голову своему жениху перед самой свадьбой. Рамсес с изумлением следил за своей дочерью, а гости встретили ее поступок восторженными криками. Но серьезен и строг был взгляд Рамсеса, устремленный на Бент-Анат и стоящего перед ней юношу.

Глаза гостей с напряженным вниманием следили за ним и за поэтом. Казалось, Рамсес, совершенно позабыв о присутствии Пентаура, остался сейчас один на один со своими мыслями.

Но вот лицо фараона мало-помалу прояснилось, словно яркие лучи солнца прогнали тучи с его чела.

Когда он снова поднял глаза, взор его был ясен и лучился радостью. Бент-Анат поняла, что значит его взгляд, который сначала ласково остановился на ней, а затем скользнул по молодому поэту, увенчанному цветами.