Там, где дорога стала немного шире, а справа открылись крутые стены ущелья, в котором были погребены последние фараоны свергнутой династии, шествие остановилось по знаку Паакера, выехавшего навстречу Бент-Анат. Он так свирепо и безжалостно обращался со своими горячими сирийскими вороными, что с их морд клочьями падала на землю кровавая пена.

Передав вожжи слуге, махор соскочил с колесницы и, совершив обряд приветствия, обратился к дочери фараона:

– Вот в этой долине находится грязное логово тех людей, которым ты, царевна, намереваешься оказать великую милость. Разреши мне быть твоим проводником – через несколько минут мы будем на месте.

– В таком случае пойдем пешком, а свиту оставим здесь, – сказала Бент-Анат.

Паакер молча поклонился. Бент-Анат, бросив вожжи возничему, легко спрыгнула с колесницы, жена Мена и придворные выбрались из своих носилок, слуги с опахалами приготовились сопровождать свою повелительницу, но она повернулась к ним и приказала:

– Вы останетесь здесь. Со мной пойдут только Паакер и Неферт.

И Бент-Анат быстро пошла к накаленной солнцем долине, но вскоре замедлила шаг, заметив, что хрупкой Неферт трудно поспевать за ней.

У поворота дороги махор, а за ним Бент-Анат и Неферт остановились. За все это время никто из них не проронил ни звука.

Долина была безмолвна и пустынна. На высоких выступах скалистого откоса справа от них неподвижно сидела целая стая коршунов, словно полуденная жара парализовала их крылья.

Паакер склонил голову перед этими священными птицами богини Фив; [] обе женщины последовали его примеру.

– Это вон там, – сказал махор, указав пальцем на две лачуги, сложенные из кирпича и обмазанные нильским илом. – Его хижина – та, что получше сохранилась, у входа в пещеру.

С громко бьющимся сердцем Бент-Анат направилась к этим одиноким лачугам. Паакер пропустил женщин вперед. Еще несколько шагов, и вот они уже перед грубой изгородью из тростника, пальмовых ветвей, шиповника и соломы. Вдруг из лачуги донесся душераздирающий вопль. Обе женщины замерли. Неферт содрогнулась и прильнула к своей более мужественной подруге; ей показалось даже, что она слышит биение сердца царевны. Несколько минут обе стояли как завороженные. Потом Бент-Анат приказала махору:

– Ступай в хижину впереди нас!

Паакер низко склонился, перед ней и сказал:

– Я позову сюда пинема. Разве смеем мы перешагнуть порог его дома? Ты же знаешь, что дерзость эта нас осквернит.

Неферт умоляюще взглянула на Бент-Анат, но та повторила свое приказание:

– Иди вперед-я не боюсь осквернения! Махор все еще медлил:

– Ты хочешь прогневить богов, госпожа, ты хочешь себе сама…

Но Бент-Анат не дала ему договорить. Она кивнула Неферт, но и та в ужасе воздела руки к небу. Пожав плечами, дочь фараона оставила свою спутницу с махором и через отверстие в изгороди пролезла в маленький дворик. Там лежали две бурые козы, стоял стреноженный осел, несколько кур в тщетных поисках корма ожесточенно рылись в пыли.

Бент-Анат стояла одна перед открытой настежь дверью лачуги парасхита. Ее никто не видел. А она, привыкшая к роскоши, не в силах была отвести глаз от мрачного, но неповторимого зрелища, открывавшегося ее взору. Наконец она подошла к двери, слишком низкой для ее высокого роста.

Сердце ее судорожно сжалось, ей захотелось самой съежиться и вместо своего богатого убора надеть рубище нищего. Увешанная золотыми украшениями и драгоценными каменьями, она должна была войти в эту хижину. Но какая это будет злая насмешка! Она уподобится тирану, который, пируя за ломящимся от яств столом, принуждает изголодавшихся нищих смотреть на его пиршество. Ее нежная и чуткая душа остро ощущала вопиющее противоречие между ее внешностью и убогой обстановкой хижины.