Но она уже не могла повернуть назад, как бы ей ни хотелось этого. Чем дольше смотрела она в дверь хижины, тем явственнее чувствовала все бессилие своих сокровищ, жалкое ничтожество богатых подарков, которые она принесла с собой. Ей казалось, что она имеет право переступить порог этого убогого жилища не иначе, как с униженной мольбой о прощении. Комната, открывавшаяся ее взору, была низкой, хотя и не особенно тесной. Два скрещивающихся снопа лучей освещали ее причудливо и неравномерно. Свет проникал через открытую дверь и через отверстие в ветхом потолке, под которым никогда еще не собиралось столько посетителей.

Внимание всех было приковано к группе, ярко освещенной солнечными лучами, проникавшими через дверь.

На грязном полу хижины, скорчившись, сидела старуха с обветренным смуглым лицом и спутанными, давно поседевшими волосами. Ее черно-синее бумажное платье, похожее на рубаху, было расстегнуто, и на иссохшей груди виднелась голубая вытатуированная звездочка.

На коленях ее лежала голова девочки, которую старуха бережно поддерживала, а стройное ее тело неподвижно покоилось на узкой изорванной циновке. Маленькие ноги, белевшие на фоне земляного пола, почти касались порога. Рядом сидел на корточках старик с добрым лицом, погруженный в глубокое раздумье; вся его одежда состояла из грубого матерчатого передника. По временам он наклонялся, чтобы своими высохшими руками растереть подошвы ног девочки, чуть слышно бормоча себе под нос какие-то слова.

На больной была только коротенькая юбочка из грубой голубой ткани. Ее круглое, правильное личико дышало прелестью; глаза были полузакрыты, как у детей, когда они погружаются в сладкий сон, губы порой страдальчески судорожно подергивались.

Густые рыжеватые волосы с вплетенными в них засохшими цветами в беспорядке падали на колени старухи и на ветхую циновку. Лицо девочки было бледно, лишь на щеках играл лихорадочный румянец. Когда молодой врач Небсехт, сидевший возле нее вместе с своим слепым помощником, который глухо бормотал молитвы, сдвигал рваный платок, прикрывавший поврежденную колесом грудь девочки, или когда она поднимала руку, обнажая прозрачную белизну своей кожи, она походила на тех дочерей Севера, которые, попав в плен к фараону, нередко оказывались в Фивах.

Оба врача из храма Сети сидели слева от девочки, на маленьком коврике. По временам то один, то другой прикладывал руку к груди пострадавшей, проверяя биение сердца, или, наклонившись над ней, вслушивался в ее дыхание. Иногда кто-нибудь из них открывал ящик с лекарствами, чтобы смочить какой-то беловатой жидкостью компресс на груди у девочки.

У стены широким полукругом сидели на корточках молодые и пожилые женщины – друзья семьи парасхита, – которые изредка пронзительными воплями выражали всю глубину своего сострадания. Время от времени одна из них вставала, чтобы наполнить свежей водой стоявший около врачей глиняный сосуд. Прикосновение холодного компресса к воспаленной груди заставляло девочку вздрогнуть, она открывала глаза и всякий раз устремляла свой взор, сначала испуганный, а затем благоговейный в одну и ту же сторону.

Но взоры ее оставались до той поры не замеченными тем, на которого они были устремлены.

Справа, прислонившись к стене, стоял Пентаур в своем белоснежном жреческом облачении – он ждал дочь фараона. Голова его касалась потолка, а узкий луч света, проникавший через верхнее отверстие, ярко озарял его красивое лицо и грудь до пояса.

Вот девочка снова приоткрыла глаза и на этот раз встретилась взглядом с молодым жрецом, который тотчас же поднял руку и невольно прошептал слова благословения.