— Садись, — усадил я девчонку, а когда та просто плюхнулась, слегка приобнял ее и спросил: — Выкладывай, что стряслось?

Кажется, Маринка только этого и ждала. Уткнувшись мне в грудь, принялась рыдать.

А мне что оставалось делать? Обнял девушку, прижал покрепче и, словно маленькую, принялся поглаживать по спине, пытаясь успокоить:

— Ну, будет тебе… Рассказывай, кто обидел?

А сам уже прикидывал — то ли прямо сейчас съездить, то ли еще позвать с собой Саньку? Но нужно сначала выяснить — что и как? И как их найти? Ничего, отыщем. Если какие-нибудь здоровые обалдуи — съездим и с Санькой, а заодно и коллег из Зареченского отделения поднимем на ноги. Бить, разумеется, никого не станем, но шороху наведем. Пара-тройка сердитых ментов, что проводят профилактическую беседу, это серьезно. А если это какая-нибудь дворовая мелкота? Ну, тогда надо подключать тамошнего инспектора ИДН. То есть, Детской комнаты милиции.

А Маринка, между тем, рыдала так, что рубашка, да и само плечо, уже отсырели. Вытащив из кармана носовой платок (чистый, между прочем!), уже хотел сам ухватить ее за нос, но девушка застеснялась. Взяв платок, принялась размазывать слезы. Молодец, сегодня не красилась.

— Ну вот, обманут деуку, а потом оне слезы льють, — услышал я женский голос, а потом узрел, что напротив нас, едва не нависая, стоит старушенция, напоминающая старуху Шапокляк, только без Лариски, а вместо шляпки платок.

Бабуля, с осуждением посмотрела на меня, а потом с любопытством спросила у Маринки:

— Ты цё, милая, с брюхом уже? А на каком месяце?

До мне дошло не сразу, а потом я на короткий миг решил — а может, и на самом деле…?

— Что⁈

От Маринкиного негодования бабку снесло, словно взрывной волной. А я подумал — дурак это я дурак, если о таком думаю. А еще — если мальчик Миша ушел в армию весной, а нынче август и, если бы что-то и было, так оно бы уже стало заметным.

— Пойдем отсюда, — вскочила девушка.

— Так ладно, ушла уже бабка-то, — примирительно сказал я, потянув девушку обратно. — А на всех дураков обижаться — обижательности не хватит.

Марина постояла, но потом все-таки села. Кусая губы, смотрела на меня зареванными глазами и молчала.

— Так что случилось-то? — поинтересовался я, а потом предположил: — Михаил не пишет? — Пытаясь заранее утешить девушку, сказал: — Так в армии сначала «карантин», потом КМБ — курс молодого бойца, присяга, а теперь, если он не в учебке, его в часть отправили. А там — куда пошлют. Может ехать долго, а в дороге письма писать нельзя. Да и потом, как в часть прибудет, то не сразу номер почты скажут. Вот, подожди немного, все успокоится, он тебе письмецо и пришлет.

— Нет, письмо он прислал, — выдавила из себя Маринка.

— А что случилось? Заболел? В госпиталь попал?

— Нет, все еще хуже.

— А что, написал, что другую встретил?

Не знаю, как на первом году службы, а здесь парень и полгода не отслужил, можно встретить другую? Но в жизни, да и в Советской армии, бывает все. Какая-нибудь официанточка из офицерской столовой, вольнонаемная из штаба. Дамочки эти с большим жизненным опытом, а молодые парни, лишенные женской ласки, на их удочку попадают. И, неважно, что будущая жена и старше и что она «опробовала» не одно поколение солдат. Женятся, а спустя пару лет разводятся. Впрочем, бывает и так, что живут долго и счастливо. Сам я уже не в том возрасте, чтобы кого-то учить жить, кого-то осуждать. Повторю — в этой жизни бывает все.

— Уж лучше бы написал, что другую встретил.

Я помалкивал, посматривая на девушку. Иной раз лучше вопросы не задавать — все сами скажут. И дождался.