Иной раз заводили разговоры об истории родного края и города, в котором мы жили. Однажды даже заговорили о том месте, где я служил участковым. Бывшая деревня Панькино, а ныне улица Чкалова. Как ее называли – Убей-городок. В семидесятые здесь еще оставались бараки, а улицу постепенно застраивали пятиэтажными домами. В моей реальности это почти респектабельная улица, но даже в двадцать первом веке здесь витает этакий флер бывшего разгула и кое-кому мерещатся тени бараков.

– А отчего Панькино Убей-городком прозвали? – поинтересовался Митя, пэтэушник.

Митька у нас самый молодой. В Череповец приехал недавно, из деревни. Чтобы побахвалиться перед товарищами, залез на крышу, но навернулся оттуда и угодил на какую-то железную штуку. И теперь с двумя переломами и ранением брюшной полости лежит рядом с нами.

– Так просто же, – хмыкнул Тимофей Данилович, бывший учитель черчения в вечерней школе, а теперь пенсионер.

Он, бедолага, попал под поезд. Еще хорошо, что легко отделался. Руку даже обратно умудрились пришить.

– После войны, когда начали металлургический завод строить, здесь пленные немцы жили в бараках. Нашим сюда заходить не разрешалось, потому что конвоиры сразу стреляли.

Тимофей Данилович тоже не местный. Он в Череповец переехал после войны, откуда-то из Бабаевского района. Фронтовик, кстати, но кого в те годы можно было этим удивить? Все, кто родился до двадцать шестого года, все побывали на фронте. Имелись, конечно, исключения, но редко.

– Фигня, – изрек дядя Федя, тот, что с судоремонтного завода. – Никого тут никогда не стреляли. В Панькине народ самый бедовый жил – зэки бывшие, завербованные. Их сюда тысячами присылали, когда строительство завода возобновили. Жили в бараках, по десять человек в комнате. Всю неделю работали, а по воскресеньям дрались. Потому и говорили – Убей-городок. Но потом поостепенились многие, семьями обзавелись. А в шестидесятые стали бараки расселять.

А что до немцев, так я так скажу: у них даже конвой без оружия был, сам видел. Я после войны из деревни приехал, в школе ФЗО на каменщика учился. Немцы не в Панькине жили, а в старой церкви, которая нынче под склад используется. Немцев в Панькине в столовую кормить водили. И нас там же. Так их, сволочей, кормили лучше, чем нас. Нам только мороженую картошку давали, хлеб с опилками, суп на костях варили, а им и рисовую кашу, и белый хлеб с маслом, и мясо каждый день. Вначале их кормили, а потом нас. Мы порой на морозе ждали, пока фрицы пожрут да посуду после них перемоют.

Но мы ничего, пленных не трогали, даже не дразнили. Нам мастера сразу сказали: мол, они военнопленные, их трогать нельзя. Тронете – сами как фашисты будете. А коли фашисты, так возвращайтесь обратно, нечего вам в образцовой школе ФЗО делать. А то и под суд пойдете, за негуманное обращение с военнопленными. Во как! Однажды только не выдержали, да и то фрицы тут ни при чем. Как-то раз мы пришли на обед, так повара нам в немытую посуду, что после немцев, еду наложили.

– И что потом? – полюбопытствовал Митька.

– А что потом? У меня батя на фронте погиб, у большинства пацанов тоже. Из моих дружков мало у кого отцы с фронта вернулись. Но я хотя бы знал, что мой погиб, а у кого без вести пропал, им каково? И чтобы мы после немцев, из их грязной посуды жрать стали? Да мы раздачу мисками закидали, а потом заявили, что есть не станем.

Вот теперь стало любопытно и мне.

– И как, последствия были? – поинтересовался я.

Если верить перестроечным газетам, такое могли счесть бунтом против власти.