А я вдруг вспомнил этого капитана. В том, что на его кителе нет ни одной медали, нет ничего удивительного. В горотдел он пришел из горкома партии, вроде бы «на усиление». Что ж, против решения партии не пойдешь, но все прекрасно понимают, что от хороших работников не избавляются. Присвоили ему звание капитана, потому что был старшим лейтенантом запаса, назначили на одну из всегда имеющихся вакансий и обозвали инспектором по отдельным поручениям, так как ничего толкового поручить все равно было нельзя. Конечно, в милицейский стаж включат все годы «партийной и советской работы», но это не совсем то, что должно быть. Потому-то на кителе и нет никаких наград. Потом-то они, конечно, появятся, станет он заседать в президиумах, ходить на встречи ветеранов, греметь «железом», но все равно настоящим ментом не будет.

Нет, не стану огульно хулить всех, кого присылали к нам из партийных и советских органов. Вон в конце восьмидесятых, когда ликвидировали райкомы партии и райисполкомы, людей-то куда-то нужно было девать, дать им возможность доработать до пенсии. Большинство вполне себе адекватные и хорошие люди. Крутых ментов из себя не строили, а дело делали.

Но были и другие, кто считал, что быть милиционером – это зазорно, и они имеют право на нечто большее. А капитан Зотов, как рассказывали сведущие люди, по прибытии в горотдел претендовал на должность не ниже майорской. А где таких должностей набрать? Уголовный розыск он не потянет, в замполиты отдела Горюнов не пропустил, а с нашим начальником считались на всех уровнях. Поэтому должность инспектора Зотов воспринял как личную обиду, а должен был радоваться, могли бы и участковым сделать. Хотя таких лучше участковыми не ставить.

– Вы, это, товарищ капитан в отставке, – набычился Зотов. – Я приношу вам свои извинения. А с товарищем младшим лейтенантом погорячился. – Повернувшись ко мне, скривил губы и сказал: – Алексей Николаевич, если я в чем-то неправ, то прошу простить.

Это он так быстро перевоспитался? Ага, как же. Понимает, что если ветеран – соратник Дрыгина, то будет беда. А коли и не соратник, а просто ветеран, орденоносец, да обратится в горком, а не то, не дай боже, в обком, то будет плохо. Нет, с должности не уволят, но выговор по партийной линии закатят, а это еще хуже, нежели по служебной.

– Ничего, товарищ капитан, все бывает, – великодушно сказал я. – Так что вы так и пишите: пистолет в оружейной комнате, служебное удостоверение на месте, а деталей своего ранения Воронцов не помнит.

– Ага, так и запишу, – кивнул инспектор, косясь на строгого учителя, который ушел на свое место.

Принимаясь писать, Зотов продолжал коситься на отставного капитана, а потом, наклонившись ко мне, прошептал:

– Леша, ты попроси, чтобы жалобу на меня не катал…

– Попрошу, – пообещал я, ставя свою закорючку в конце страницы, там, где написано: «С моих слов записано верно, мною прочитано».

Капитан ушел.

На некоторое время в палате установилась тишина. Потом дядя Федя сказал:

– Слышь, Данилыч, а ты таким грозным можешь быть, я аж сам испугался.

– Глупости это, – отмахнулся учитель, но тут же слегка застонал, потому что попытался взмахнуть раненой рукой.

– А ведь ты, Данилыч, здорово Алексея подвел, – раздумчиво сказал дядя Федя.