Что ж, теперь о сомнениях. В году этак, э-э-э, восемьдесят седьмом, а то и в восемьдесят восьмом, точно уже и не вспомню, я уже майором был, подполковника ждал. И разговаривал я со своим коллегой из СИЗО. Должность у него – заместитель начальника по оперативной работе, в просторечии именуется «кум».

В показателях оперов СИЗО есть количество явок с повинной, полученных от сидельцев. Повинки жулики пишут самые нелепые, и их принимают. Нельзя пренебречь. А пишут и от скуки, и от желания создать о себе хорошее мнение, и ради желания отомстить ментам хоть по мелочи – задать им работы. А еще бывает, что из желания совершить побег, если пишут про себя и будет проверка показаний на месте. Естественно, что мы, оперативники, работавшие на «земле», поддерживали контакты с оперчастью. Их задача – выявлять латентные преступления, а наша – их раскрывать.

И вот некий подследственный (фамилию я уже и не помню) пишет: «Твердо решив встать на путь исправления, сообщаю об известном мне преступлении, совершенном моим знакомым по кличке Босой примерно десять лет назад. Он упоминал в разговоре, что порезал какого-то милиционера из-за ружья, и ему за это ничего не было. Фамилию этого Босого я не знаю, но мне известно, что он умер за пару лет до Олимпиады». Он даже фамилии не помнил, звал либо по кличке, либо Серегой.

Никакая это была на самом деле не повинка, а заклад какого-то своего приятеля – поступок совсем не поощряемый в тех стенах. И поступить так мог только сиделец авторитетный, не боящийся разборок, узнай сокамерники о таком поступке. Или у него была какая-нибудь отмазка. Одна из них или даже две были очевидны: личность фигуранта повинки получалась неизвестной, да и был он уже, как говорится, в лучшем мире. Так что ищите, граждане менты, ищите, стирайте мозги и ноги до мозолей, а мы посмеемся. Или все сообщение было совершеннейшей лажей, рожденной по каким-то соображениям, нам вообще не известным.

Так что вроде и появилась надежда на раскрытие, но не факт, не факт. Во-первых, преступление случилось давно, прошло больше десяти лет. Если и раскроем, так сроки давности, скорей всего, истекли. Надо бы посчитать, а я уж и не помнил, по какой статье было возбуждено уголовное дело. А во-вторых, а это самое главное, преступник (ну да, он пока не преступник, суда-то не было, но так удобнее), совершивший преступное деяние, умер. Вот, собственно-то говоря, и вся информация.

А мне Владимир Иванович поведал лишь потому, что знал, что меня когда-то подрезали. Все-таки нашего брата бывает, что и режут, да и стреляют, но не настолько часто, как это показывают в кино. Но так бывает, если кто-то осмелел по пьяни или на семейном скандале. А вот чтобы так, чтобы кто-то сидел в засаде или отслеживал милиционера от самого дома, такого никто припомнить не мог. Даже среди самых отпетых бандитов дураков нет. За умышленное убийство сотрудника милиции или дружинника светила «вышка».

Так что получил я информацию, принял ее к сведению, но не более того. А что бы я стал делать? Нет, теоретически я мог бы поднять архивы, отыскать: а кто же такой Серега, да чтобы он меня настолько возненавидел? Но это на самом деле возможно только теоретически.

Только зачем мне все это? Этот гражданин давно умер, его могилу я бы искать не стал. Да и за давностью лет уже и подзабыл о том случае. Нет, не то чтобы забыл, но уже как-то все утряслось, улеглось. Возможно, если бы этот человек был жив, то я бы с ним и поговорил. Но опять-таки зачем? Пристыдить? Да упаси боже. Вот если бы он меня насмерть убил, тогда да. Но нынче, если принять за основу, что мое сознание переместилось в мое же собственное, пусть и подраненное тело, все складывается несколько иначе.