Казалось, в старой книге не было ничего особенного, если бы не символ, вытисненный на обложке: изображение свернувшей в кольцо змеи, пожирающей собственный хвост.

Эвелин метнула быстрый взгляд на Фаруха и, с трудом шевеля онемевшими от волнения губами, спросила:

— Где вы ее нашли?

— Ее нашел не я, а Абу Барзан, моя старый приятель. Он тоже занимается антиквариатом. У него небольшая лавка в Эль-Мосуле, — пояснил Фарух, приведя арабское название города Мосула, расположенного в двухстах милях на северо-восток от Багдада. — Вы не подумайте, он не торгует ничем запрещенным, только тем, что нам разрешалось продавать при Саддаме.

До вторжения американских войск торговля самыми ценными древностями была исключительной привилегией баасистских чиновников. Черни же — то есть простому населению — оставалось драться за крохи.

— Вы же знаете, у Саддама повсюду были шпионы, так что он не хотел рисковать. Теперь, конечно, все по-другому. Так вот, примерно месяц назад мой приятель пришел ко мне в Багдад. Он бродит по всему северу, заглядывает в старые деревни, ищет разные старинные вещи. Он наполовину курд и, когда бывает в тех местах, забывает, что наполовину суннит, так что люди встречают его приветливо. Вот так он и наткнулся на эти вещи — вы же знаете, что сейчас творится в стране. Полный кавардак и ужас! Бомбы, убийства, команды морских пехотинцев… Перепуганные люди носятся как сумасшедшие, все ищут, где бы спрятаться и где достать еды. Ну и продают кто что может, благо, что теперь разрешено торговать открыто. Но в самом Ираке покупателей не найдешь. И Абу Барзан все пытался продать свою коллекцию, ведь он хотел уехать из страны и осесть где-нибудь в спокойном месте — мы все только об этом и думаем, — но без денег куда денешься? Вот он и наводил потихоньку справки, искал покупателя. А про меня он знал, что у меня есть знакомые за границей, и обещал поделиться со мной выручкой.

Украдкой оглядываясь, Фарух закурил новую сигарету.

— Я, как только увидел этот уроборос, так сразу про вас вспомнил. — Он постучал пальцем по снимку манускрипта. — Стал расспрашивать людей, не знает ли кто, где вас можно найти. Мафуз Захария…

— Как же! Я хорошо его знаю! — воскликнула Эвелин. Она переписывалась с куратором Национального музея древности в Багдаде, особенно оживленно после вторжения войск, когда и разразился весь этот скандал с расхищением древних сокровищ. — Но, Фарух, вы же знаете, я не могу касаться этих вещей, об этом даже говорить не стоит.

— Вы должны мне помочь, ситт Эвелин! Прошу вас! Я не могу вернуться в Ирак. Там страшнее, чем вы можете представить. И эта книга вас интересует, разве не так? Я принесу ее вам. Только, пожалуйста, помогите мне остаться здесь. Вам же нужен водитель или помощник? Вы знаете, я могу работать кем угодно! Прошу вас! Я просто не могу вернуться в Ирак.

Она вздрогнула.

— Не так-то это просто, Фарух.

Покачав головой, она устремила взгляд на гряды пустынных холмов. Вдоль низкой каменной стены тянулись ряды проволоки, на которой несколько месяцев назад были развешаны для сушки коричневые листья табака, но они давно уже попадали на землю, сгнили и покрылись серой густой пылью, что усыпала все вокруг. Высоко в небе прожужжал и смолк израильский самолет — постоянное напоминание о таящейся угрозе.

Лицо Фаруха омрачилось, дыхание стало прерывистым и частым, руки затряслись.