— Я не уверен, что знаю, как с этим бороться, чтобы не сделать еще хуже, — признался я ей. — Молли всегда сама заботилась о ведении домашнего хозяйства. Если я вмешаюсь и начну наказывать слуг, она может обидеться, что я попираю ее авторитет. Да и что я им скажу? Мы оба знаем, что твоя мама не беременна! Как долго должен я приказывать им поддерживать этот обман? Когда все это закончится? С рождением воображаемого ребенка?

Неттл побледнела от моих слов. На мгновение ее лицо стало белым и пустым, как застывшие склоны горы под снегом. Затем она быстро спрятала его в ладонях. Я смотрел на бледный пробор в ее блестящих темных волосах. Она заговорила сквозь пальцы.

— Мы теряем ее. Дальше будет только хуже. Мы оба знаем это. Что ты будешь делать, когда она перестанет тебя узнавать? Когда она не сможет больше о себе позаботиться? Что с ней будет?

Она подняла голову. Беззвучные слезы блестели, скатываясь по ее щекам.

Я пересек комнату и взял ее руку.

— Клянусь тебе, я буду заботиться о ней. Всегда. Я буду любить ее. Всегда, — я собрал всю свою волю. — И лично поговорю со слугами. Скажу, что, независимо от того, как долго они работают здесь, если они дорожат своим местом, то должны относиться к леди Молли, как и положено относиться к хозяйке этого дома. Неважно, что они будут думать о ее просьбах.

Неттл фыркнула, высвободила свои руки из моих, и потерла лицо тыльной стороной запястья.

— Я знаю, что я уже не ребенок. Но как только я подумаю, что могу потерять ее…

Она не договорила, ее голос стих, и она не произнесла того, что мы оба знали. Она по-прежнему оплакивала Баррича, единственного настоящего отца в ее жизни. Она не хочет потерять мать, и даже хуже: она боялась момента, когда Молли перестанет ее узнавать.

— Я буду заботиться о ней, — снова пообещал я. И о тебе, продумал про себя. Но сомневался, позволит ли она мне это когда-нибуд