Грета и не ждала, что София согласится с ней. – Посмотри, – скзала она, указывая на увядшие розы, которые она собрала для королевы, – она завяла, как эти цветы. Они ей больше не нужны...

Вместо того чтобы бросить их на пол, она вложила их в руку Софии. Та задумчиво приняла их и отправилась с ними наверх, в свою маленькую, но светлую комнату, в которой читала и писала. Она положила розы на письменный стол. Лепестки стали темными, как вино, а стебли почти серыми.

«Я должна записать, – подумала она, – что сегодня, 30 июля 1237 года, умерла Изамбур, бывшая королева Франции, вдова Филиппа II, которому после Бувина присвоили титул Август». Она взялась за перо, опустила его на пергамент и услышала, как оно заскрипело.

«Изамбур заговорила, –

записала она. – Она назвала меня по имени. Она простила меня, хотя я никогда ее об этом не просила».

София опустила руку. Большой палец заболел, хотя она привыкла писать помногу.

«Должно быть, я сошла с ума», – подумала она с горькой улыбкой.

Позднее, когда на монастырь опустилась ночь – последняя, когда прах Изамбур еще находился в Корбейле, поскольку на следующий день его должны были перевезти в Сен Дени, – София все же прокралась в крипту, чтобы попрощаться с королевой. Крипта была пышно убрана не только из за смерти Изамбур, но и из за того, что несколько дней назад сестры отмечали праздник Анны, матери Марии.

Было далеко за полночь, и в крипте вместо многочисленных сестер в желтом свете свечей сидела одна. Усопших не было принято ни на минуту оставлять в одиночестве, поскольку ими могли завладеть силы преисподней. Сторожить тело умерших было нелегкой задачей, и склоненная голова сестры свидетельствовала не о ревностных молитвах, а о страшной усталости. В крипте раздавался тихий храп.

София подошла к Изамбур. Из под тончайшего платка проглядывала кожа, но не бледная, как воск, а синеватая, будто королева перед смертью подверглась избиению.

– Хотя тебя и считают святой, – тихо промолвила София, – но снова оставляют одну, как часто делали, когда ты была жива.

София задумчиво потрогала увядшие розы, которые принесла с собой, и положила на Изамбур. Цветы походили на капли крови. Сама того не замечая, она начала говорить, как она любила в последнее время, пользуясь тем, что Изамбур хотя и выслушивала ее, но никогда не возражала, не давала советов и замечаний.

– Значит, от тебя останутся только увядшие розы, – начала она. – Это меня не удивляет. Потому что такие женщины, как ты, лишенные рассудка и языка, бесполезны и бренны. Ты годишься только для того, чтобы служить образцом тем молодым девушкам, которых учат слушаться и преклоняться. О, глупая, глупая Изамбур, как ты могла напоследок назвать мое имя, показывая, что доверяешь мне? Ведь я заслуживаю твоего доверия меньше, чем кто либо. Знаешь ли ты, что и я все время только использовала тебя, вплоть до последнего дня. Здесь, в монастыре, ты нужна была мне для того, чтобы избежать одиночества.

В крипте витал сладковатый запах разложения. Цветы пахли так же, как и тело, которое начало гнить, хотя само оно не пахло.

София говорила и говорила, не в силах остановиться.

– А знаешь, это ведь ты свела меня с братом Герином. Нас объединило стремление благодаря твоему замужеству оставаться вблизи короля. Герин потерпел крах, был в отчаянии и искал утешения в моих объятиях. И так начались несчастья. А может, это была жизнь, которую мне суждено было прожить. Думаю, я любила бы его намного сильнее, чем он. А если бы и было иначе, все равно это мне бы не помогло – он никогда не смог бы показать свою любовь, признаться в ней. Ему мешала его служба. Кем бы он был без своей должности? И кем он был, имея ее?

София услышала позади голоса и шаги.