Он опять присел на корточки – ноги и уши ныли от холода. О его бедро стукался револьвер – интересно, не повредит ли холод механизм оружия. Он ждал.

Наконец Дженис поставила в раковину тарелки. Он бесшумно поднялся, потянулся к окну.

– Он хороший человек, Джон. Не надо так говорить.

Стоя над раковиной, его жена глядела на задний двор. Он мог разглядеть ее профиль, ее длинные ресницы. Она опустила голову, в трубах зашипела вода.

– Так приятно, что вода теплая. – Она рассеянно покачала головой. По бокам вдруг выползли две руки и обхватили ее. Она прикрыла глаза и, склонив голову, потерлась о руку щекой.

– Прости, – пробормотала она, схватив руку в свои, и медленно поцеловала волосатую поверхность. – Ты проявляешь такое терпение. Но на все это нужна уйма времени.

Они стояли покачиваясь. Питер повторил про себя слова Дженис. Она говорила о нем. Не значит ли это, что она сохранила к нему какое‑то чувство? Нет, надо поговорить с ней, не откладывая. Поговорить! Он бросился по дорожке за угол Крисчен‑стрит и ударил в дверь голыми костяшками пальцев с такой силой, что сердце заныло так, будто кровь в нем вдруг потекла в обратном направлении, а сосуды, перепутавшись, начали беспорядочную игру. Он постучал в дверь. Разве не этого движения он жаждал? Разве не знал он вот уже который день, что надо ему делать?

Он постучал еще раз, уже сильнее, с явным нетерпением. Но ответа не было. Он оглянулся на улицу, где под фонарем мальчишки бросали друг в друга снежки. Эй, придурок! Ты что, кидать не можешь? Они с Бобби часто воображали себя чемпионами – это было в сезон, когда Стив Карлтон выиграл двадцать семь матчей подряд, – и бомбардировали боковую стену дома так, что в конце концов ее всю, как оспинами, испещрили следы снежков; один раз отец поднял оконную раму, веля им прекратить, и брошенный снежок, полетев в комнату, выбил из рук матери щетку.

Он постучал в последний раз. Безрезультатно.

Опять обогнув дом, он заглянул в боковое оконце, но ничего не увидел. И не услышал. Поднялись наверх? Он начал шарить руками в мерзлой мертвой траве, вспомнив, сколько мусора видел там недавно. Руки нащупывали старые гвозди, шурупы, жестянки и еще какой‑то непонятный мусор, пока наконец не извлекли из травы подобие старого напильника. Важно было делать все бесшумно. То, что они наверху, он знал. Взяв железку, он провел ею по стеклу задней двери, выковыривая засохшую замазку, державшую стеклянную панель. Он собирался подцепить острым краем напильника край стекла и осторожно вытащить стекло из рамы. Но стекло не поддавалось – слишком много засохшей замазки там оставалось, а разглядеть ее как следует в темноте он не мог. Черт. Он отбросил напильник и, встав спиной к двери, быстрым резким ударом локтя вышиб стекло – такой удар он освоил во время занятий баскетболом, и использовался он, когда надо было обескуражить противника, эдакий бесчестный прием. Стекло раскололось на куски, попадавшие за дверь.

Он замер, похолодев, ожидая сигналов тревоги и разоблачения; его руки и ноги онемели, он чутко вслушивался, затаив дыхание. Бежать? Но все было тихо, и он отважился на следующий шаг – осторожно просунуть руку в дыру и отпереть дверь.

Он тихонько проскользнул в дверь, еще на пороге зная, что поступает дурно, как никогда, но что сделать это он должен и ничто в мире и в нем самом его не остановит. Страдание придавало ему необыкновенную бодрость – после недель вялости и смятения он чувствовал полную ясность мыслей, чутко воспринимал каждый звук, владел каждым мускулом, каждой своей косточкой или веной. Он находился в доме, где жена его лежала с другим. Это стало движущей силой, вектором его движения, точкой, где скрещивались желания, тем моментом, когда мужчина ощущает в себе мстительную силу и способен навязать миру свою волю.

Вот и кухня. Как она изменилась – свежевыкрашенная, жилая, полная кухонной утвари.