Внезапно по крыше церкви забарабанил дождь. На мостках, высоко в абсиде часовни, он звучал как барабанная дробь. Тьеполо с мольбою воздел к небу руки.

– Снова буря. Да поможет нам Бог. Говорят, acqua alta может подняться до пяти футов. А я еще не обсох после последнего дождя. Люблю я это место, но даже я не знаю, сколько смогу вытерпеть.

Это был на редкость тяжелый сезон в смысле дождей. Венецию заливало больше пятидесяти раз, а оставалось еще три зимних месяца. В дом, где жил Габриель, вода приходила столько раз, что он перенес все вещи с первого этажа и возле дверей и окон установил водонепроницаемые барьеры.

– Вы, как и Беллини, умрете в Венеции, – сказал Габриель. – И я похороню вас под кипарисом на Сан-Микеле в огромном склепе, соответствующем вашим деяниям.

Тьеполо, казалось, был доволен такой перспективой, хотя и знал, что его, как и большинство современных венецианцев, ждет оскорбительное захоронение на материке.

– А вы, Марио? Где вы умрете?

– Если немного повезет, это произойдет в то время и в том месте, какие я выберу. Оно будет наилучшим, на какое может рассчитывать такой, как я, человек.

– Окажите мне услугу.

– Какую?

Тьеполо повернул свою крупную голову и посмотрел на испещренную шрамами фреску.

– Только закончите до смерти работу над запрестольным образом. Вы обязаны сделать это ради Джованни.

Сирены на базилике Сан-Марко, оповещающие о наводнении, зазвучали через несколько минут после четырех. Габриель быстро обтер кисти и вычистил палитру, но к тому времени, когда он спустился с мостков и прошел по нефу к центральному входу, по улице уже бежал поток воды в несколько дюймов глубиной.

Он вернулся в церковь. Как и у большинства венецианцев, у него было несколько пар резиновых сапог «веллингтонов», которые он держал в стратегически важных местах, с тем чтобы ими можно было воспользоваться в любую минуту. «Веллингтоны», лежавшие в церкви, были его первой парой. Ему одолжил их Умберто Конти, венецианский мастер-реставратор, у которого Габриель был учеником. Габриель несчетное число раз пытался вернуть сапоги, но Умберто не хотел их брать. «Держи их при себе, Марио, вместе с тем, чему я тебя научил. Обещаю: они тебе хорошо послужат».

Габриель натянул пожелтевшие старые сапоги Умберто и завернулся в зеленое непромокаемое пончо. Через минуту он уже пробирался по доходившей до щиколоток воде, покрывавшей салицада Сан-Джованни-Кризостомо, как оливковый призрак. На страда Нова муниципальные рабочие еще не положили деревянные мостки, именуемые passerelle, – Габриель знал: это плохой признак, означавший, что предсказано сильное затопление, которое может унести passerelle.

К тому времени, когда он дошел до рио Тера-Сан-Леонардо, вода дошла уже до верха его сапог. Он свернул в переулок, где слышался лишь плеск воды, и прошел по нему к временному деревянному мосту через рио ди Гетто-Нуово. Перед ним возникло кольцо из неосвещенных многоквартирных домов, особенно заметных, так как они были выше всех домов в Венеции. Он пробрался по залитому водой проулку и вышел на большую площадь. Дорогу ему пересекла пара бородатых студентов, направлявшихся через затопленную площадь к синагоге, – бахрома tallit Katan била их по ногам. Габриель повернул налево и направился к маленькой двери в доме № 2899. На маленькой медной дощечке значилось: «Comunitа Ebraica di Venezia» – Еврейская община Венеции. Он нажал на звонок, и по переговорному устройству раздался старческий женский голос:

– Pronto?

– Это Марио.

– Ее тут нет.

– А где она?

– Помогает в книжной лавке. Одна из девушек заболела.

Он открыл стеклянную дверь в нескольких шагах оттуда, вошел и сбросил капюшон пончо.