— Что ещё, Власик? — поднял я трубку.

— Это Орлов, товарищ Сталин!

— Ну?

— Я только что разговаривал с товарищем Берия. Он звонил дважды.

— Знаю. Никаких хачапури!

— Это он раньше — насчёт хачапури. А теперь — насчёт вчерашнего майора.

— Ну?

— Майора нет в живых, товарищ Сталин.

Я переложил трубку в другую руку:

— Что-о?

— Товарищ Сталин, майор Паписмедов, покончил с собой. Майор Паписмедов отравился.

Я снова переложил трубку:

— Отравился? Кто сказал?

— Товарищ Берия.

— Берия?

Я отложил трубку на тумбу. Потом встал.

Пошёл к столу за папиросой. Прикурил.

Достигнув желудка, клубок перемешанного с воздухом дыма вдруг лишился там силы и умер — залёг. Не повернул обратно. Как только моё удивление прошло, я испугался и стал суматошно гнать его оттуда, но он не поддавался.

Я стал быстро задыхаться.

Стукнул себя кулаком по животу несколько раз.

Потом — по спине. Внутри во мне всё стало быстро разбухать. «Конец! — мелькнуло в голове. — Но неужели всё так просто?»

Стало обидно, что именно сегодня я собирался бросить курить. Обещал дочери. Чтобы дольше жить.

Ещё более обидным показалось, что последние звуки, которые я произнёс, были тоже простыми — «Берия».

Спасла опять же меня Надя. Когда я вскинул на неё взгляд, она, мне почудилось, зашевелила губами: «Ещё четыре года…»

— Да! — пообещал я ей и закашлялся. — Да!

Вместе с густой кровавой слюной на подбородок мне выскочил казалось бы уже затвердевший клубок папиросного дыма…

Отдышавшись, я кивнул Наде и походил по комнате. По ковру с бакинскими усами.

Потом вернулся к дивану, присел и потянулся к телефону:

— Орлов, а почему Лаврентий доложил об этом тебе?

— Он не мне, товарищ Сталин. Он вам велел передать, что не сможет приехать. Потому что находится на месте… А почему вы так дышите, товарищ Сталин? Тяжело…

— На каком он месте? — взревел я. — Где Берия?

— На месте происшествия, товарищ Сталин! Самоубийства.

— Это он сказал — «самоубийства»?

— Да, товарищ Сталин.

Я велел себе пощадить себя.

— Отключись, Орлов! — проговорил я тихо.

С трубкой в руке я просидел на диване долго. В кальсонах. Холод проник в меня как-то сразу. Его сперва как будто и не было — была только боль в ноге. Но она поднималась медленно. От щиколоток к бедру. В этот раз поднялась выше. В живот.

Меня пробрал озноб. Я закутался пледом. Потом, прежде, чем шагнуть к двери в сад, ударил трубкой по рычагу телефона:

— Кто?

— Власик, Ёсиф Высарьоныч! — и хихикнул. — Сухой.

— Дурак ты, Власик! — ответил я. — А китайцам не звонить!

— А я — уже, Ёсиф Высарьоныч!

— Отменяется…

Потом я прошёл к двери на веранду.

Всё, что можно было увидеть за дверью, я увидел одним сплошным взглядом. Ничем уже не прерванным.

Снег валил прежний — медленный и тихий. Такой медленный и тихий, что, наверное, он шёл теперь уже всюду. Во всём мире.

На кромке красного глиняного горшка с яблоней сидели прежние белки. Завидев меня, вскочили на задние лапки, вытянули вдоль туловища верхние — и заморгали.

Я уронил лоб на холодное стекло — и посмотрел на себя глазами моих белок.