Я давеча назвал себя, и мадемуазель запомнила мое имя.

Ответ ее, как мне показалось, озадачил мадам Катрин; обычно она за словом в карман не лезла, но на этот раз не нашлась, что сказать.

Я отлично видел, что мадемуазель Абер вовсе не хотелось принимать ее в нашу компанию; и по правде говоря, потеря была невелика: хотя Катрин в один день успевала пробормотать столько молитв, сколько иному бы хватило на целый месяц, это была женщина на редкость сварливая и грубая. Даже приятные вещи она говорила таким тоном, каким другие бранятся.

Но оставим ее, пусть себе дуется.

Мы отправились вдвоем: мадемуазель Абер взяла меня под руку, и могу сказать, что никогда в жизни я не испытывал такого удовольствия, поддерживая даму на улице, как в тот раз. Поступок этой милой барышни подкупил меня. Что может быть приятней, чем уверенность в чьей-либо дружбе? А я был уверен в ее дружбе, я нисколько в ней не сомневался и понимал ее отношение к себе как-то по-особенному, в очень лестном для себя смысле; оно трогало меня сильнее, чем обыкновенное расположение. Я находил в нем прелесть, какой не бывает в простой дружбе, и в свою очередь выражал ей благодарность не совсем обычным способом: тут была не одна признательность, но и нежность.

Когда барышня обращала взор на меня, я ловил глазами каждое движение ее ресниц, я был весь внимание, и каждый мой взгляд выражал похвалу ее достоинствам, а между тем я и сам не мог бы сказать, почему так получается: мною руководил инстинкт, а инстинкт не рассуждает.

Мы прошли шагов пятьдесят от дома и не проронили еще ни слова, но шагали весело и дружно. Я поддерживал ее с радостью, чувствовал, что и ей приятно опираться на мою руку, и не обманывался на этот счет.

Мы шли молча, не зная, с чего начать разговор, как вдруг я заметил объявление о сдаче внаем квартиры; я воспользовался этим предлогом, чтобы прервать молчание, начинавшее тяготить нас обоих.

– Не желаете ли, мадемуазель, посмотреть, что это за дом? – спросил я.

– Нет, дитя мое, – ответила она, – это слишком близко от моей сестры; поищем где-нибудь подальше, в другом квартале.

– Ах, мадемуазель, – сказал я, – объясните мне, ради бога, как это ваша сестрица умудрилась поссориться с вами? Ведь вы так добры, что вас только черт не полюбит. Я познакомился с вами лишь сегодня утром, а сердце мое никогда еще так не радовалось.

– Правду ли ты говоришь, Жакоб?

– Как же иначе, мадемуазель, – стоит только посмотреть на меня, чтобы это увидеть.

– И прекрасно, – сказала она, – ты хорошо делаешь. Ты обязан мне больше, чем думаешь.

– Конечно, это прекрасно, – ответил я, – нет ничего приятнее, как быть обязанным тому, кто покорил твое сердце.

– Так знай, Жакоб, что я расстаюсь с сестрой из-за тебя, – сказала она. – Повторяю еще раз: ты с таким сердечным участием пришел мне на помощь, что я тронута искренно и глубоко.

– Как я счастлив! – воскликнул я и при этом чуть-чуть сжал ее руку. – Благодарение господу, указавшему мне путь через Новый мост! А что касается помощи, не надо преувеличивать, мадемуазель. Кто бы прошел безучастно, видя, что такой милой женщине дурно? Я просто ужаснулся. Простите, если я слишком дерзок, но скажу одно: есть лица, которые с первого взгляда вызывают самые лучшие чувства, и ваша матушка наградила вас именно таким лицом.

Ты выражаешься очень забавно, – сказала она, – твоя наивность прелестна. Скажи, Жакоб, что делают твои родители в деревне?

Увы, мадемуазель, – сказал я, – они далеко не богаты, но что касается доброго имени, то они на первом месте во всем приходе. Тут нечего возразить.