Не глядя на нее, я с тяжелым сердцем повернулся, чтобы уйти, но она легонько коснулась моего плеча.

— Послушай, Джереми, — сказала она, и я заметил, что она пытается выглядеть строго и независимо, несмотря на слезы, переполнявшие ее большие черные глаза; однако ни крохотная ямочка на подбородке, ни пухлые розовые губы, ни гладкий овал ее нежных щек, ни длинные, загнутые вверх ресницы ее никак не способствовали этому. — Послушай, — сказала она, — и хорошенько подумай над тем, что собираешься сделать. Ты хочешь отдать эти деньги отцу мадам де Шольц?

— Да, — устало ответил я, — поскольку у меня нет другого выбора.

— О! В таком случае, — с легкой усмешкой проговорила она, глядя куда-то в пространство над моей головой, — боюсь, что подобная щедрость не принесет никакой пользы моему отцу.

— Но почему же? — удивился я, не понимая, что она имеет в виду.

— Потому что, — ответила она, глядя мне прямо в глаза, — потому что, Джереми, он не отец мадам де Шольц!

— Не отец мадам де Шольц… — пробормотал я. — Значит…

— Да, — сказала она, слегка кивнув своей очаровательной головкой, — он отец Марджори Бетьюн и всегда им был, во всяком случае, с тех пор, как на свет появилась некая девица по имени Марджори. Тебе нравится это имя?

— Да помогут мне Святые Небеса! — воскликнул я. — Новости за последнее время слишком быстро валятся на мою бедную голову! Однако ясно, если вы — не мадам де Шольц, то, значит, вы — не жена того голландского типа?

— В общем, — усмехнулась она, — пока нет, но…

— Никаких» но «! — закричал я. — Где была моя голова? Чтоб он пропал, тот парень на ступенях причала! Я сверну ему шею, попадись он мне только под горячую руку!

— Ничего такого вы не сделаете, сэр Джереми, так как, по-моему, с момента нашей последней встречи вы только тем и занимались, что сворачивали чужие шеи, едва не свернув при этом своей собственной; но прежде чем продолжить разговор, я бы хотела вам кое-что показать.

Она послюнила указательный палец и подержала его перед собой, определив таким способом силу и направление ветра.

— А теперь, — сказала она, — идите за мной!

Я последовал за ней в отдаленный укромный уголок сада, где находился небольшой каменный колодец, очень похожий на памятный мне круглый водоем в густых лесных зарослях неподалеку от Керктауна.

— Станьте здесь, — сказала она, жестом приглашая занять место подле себя, и мы вместе взглянули на спокойную поверхность воды в колодце, повторив то, что проделали когда-то давно, перед моим бегством из дома. Она улыбалась своей особенной, только ей присущей очаровательной улыбкой, которую я считал самым прелестным зрелищем в мире, и чистая водная гладь отражала всю ее солнечную теплоту и искренность. Но тут налетевший порыв ветерка слегка поморщил поверхность воды в колодце, и улыбка внезапно изменилась, превратившись в насмешливую гримасу, как и в прошлый раз; однако когда я поднял глаза, то убедился, что улыбка осталась прежней, и более того, что она предназначалась только для меня и что я был слепым дураком и вовсе не заслуживал того счастья, которое теперь открывалось передо мной, — ведь если любимая улыбается тебе, то можно ли желать большего счастья?

Когда в небольшой беседке на берегу реки мы закончили обсуждение проблем, интересовавших только нас обоих, мне стало известно, что не только я страдал от своей роковой ошибки, но моей любимой пришлось претерпеть значительно больше.