Признаться, я нашел мало утешительного в этой новости, но раздумывать над ней мне было некогда, ибо вскоре мы подошли к зданию суда, и после многочисленных толчков и пинков я очутился в тесной загородке, похожей на ящик, с двумя стражниками по обе стороны от меня. Клетка стояла в обширном зале, битком набитом людьми, пожиравшими меня глазами и оживленно переговаривавшимися, пока чей-то голос громко не потребовал тишины и толстый старик с сонным одутловатым лицом, сидевший отдельно от остальных, возвышаясь над двумя другими судейскими чиновниками, на специальном помосте, спросил мое имя.

Для меня теперь не было секретом, что все эти люди жаждут моей смерти, а поскольку судья отлично знал из бумаги мастера Роджерса все, касающееся меня, — или во всяком случае вскоре узнает, — то я решил ничего не говорить и промолчал.

— Ты слышишь меня? — сердито воскликнул старик, а один из стражников толкнул меня в бок.

Я молча глядел на судью и ничего не отвечал.

В толпе послышался смех, и старик побагровел от злости.

— Стражник, всыпьте ему как следует, чтобы он проснулся! — воскликнул он, и один из конвоиров уже готов был выполнить поручение, но в зале поднялся шум протеста, и меня оставили в покое. Затем я услышал, как мастер Роджерс вслух зачитал мои показания и несколько свидетелей выступили с подробным изложением фактов гибели галеры и обстоятельств моего спасения. Настроение публики начало постепенно склоняться в мою сторону, и я это чувствовал по отдельным репликам, доносившимся до меня из зала. Но вот в качестве свидетеля вызвали племянника капитана Эмброуза, того самого юнца, которого я сшиб с ног в тот злополучный день.

— Ваша милость, — сказал он, обращаясь к судье, — преступник, сидящий здесь, пытается убедить нас, будто он попал на пиратский корабль случайно и что его там держали взаперти в качестве пленника. Но тогда пусть он объяснит нам, почему он был вооружен до зубов, когда мы его вытащили из воды? При нем были превосходная шпага французской работы, пистолет и отличный толедский кинжал. Неужели же пираты снабжают оружием своих пленников, ведь откуда иначе у обыкновенного деревенского простака из Шотландии, каким он пытается прикинуться, столь богатый арсенал, да еще иностранного производства? И неужели же он всерьез считает всех нас наивными дураками, готовыми поверить в его небылицы? Закон гласит одно: любой, захваченный на борту пиратского судна с оружием в руках, считается пиратом и подлежит соответствующему наказанию!

Шум в зале поднялся неописуемый. Старый судья безуспешно стучал деревянным молотком по столу, требуя тишины, и только отряду вооруженных копьями солдат во главе с офицером удалось навести относительный порядок. Я понял, что проиграл, и на вопрос судьи, чем объясняются изложенные свидетелем факты, снова промолчал. И в самом деле: что я мог сказать? Объяснить, как ко мне попали рапира де Кьюзака и кинжал де Папильона? Но тогда неизбежно всплывет история с папистским заговором, о котором я умолчал, и в этом случае последствия для меня могут оказаться столь же плачевными, если не хуже.

Судья долго распространялся о гнусности пиратства и неизбежном наказании за беззаконие и зло, о храбрости людей с королевского военного корабля и о Божьем правосудии, после чего двенадцать горожан, выступавших в роли присяжных, встали из-за стола и вышли из зала; шум, говор и смех вспыхнули с новой силой и продолжались до тех пор, пока они не вернулись снова, а я тем временем вспоминал отца, госпожу Марджори и очень сожалел, что руки у меня не свободны.

Присяжные отсутствовали не более пяти минут, и, когда они заняли свои мести за столом, молчание вновь воцарилось в зале суда.

Некоторое время я ничего не слышал, затем до меня донесся громкий голос, вопрошающий:

— Виновен или невиновен подсудимый?

— Виновен, ваша честь.