Английское судно прошло мимо, не удостоив меня особым знаком внимания, если не считать того, что какой-то матрос вскочил на ванты и помахал мне оттуда рукой; я не посмел ему ответить тем же и хоть попытался приветствовать его криком, но сомневаюсь, чтобы он меня расслышал, так как мой голос почему-то ослабел, а глотка пересохла, как у последнего пропойцы.

Напряженным взглядом следил я за тем, как судно удаляется от меня, с каждой минутой уменьшаясь в размерах, и в душу мне закрался панический страх, что в процессе погони оно скроется из виду и я останусь сидеть на днище перевернутой лодки до тех пор, пока удача или просто физические силы покинут меня и я свалюсь в воду, или пока вместо одного мертвеца здесь окажутся двое.

Впрочем, мои страхи оказались напрасными: галеон слишком поздно встал под ветер и теперь, несмотря на все его усилия, явно проигрывал своему преследователю; вскоре я за метил, как английское судно слегка качнулось и на баке вспыхнуло облачко белого дыма, после чего по воде прокатился гром пушечного выстрела.

Противники находились слишком далеко от меня, чтобы я мог судить, получил ли испанец какие-либо повреждения, поскольку мачты галеона продолжали перпендикулярно возвышаться над волнами, а паруса его оставались на месте, но я молился, чтобы ему не удалось улизнуть, и наконец, к моей неописуемой радости, он зарифил часть парусов и развернулся, поджидая приближения «Золотого дракона». Их отделяло от меня расстояние в добрых две мили, но даже издали мне было видно, что английское судно имеет преимущество в маневре перед галеоном; грохот орудийной канонады не заставил себя долго ждать, и оба гигантских корабля окутались пороховым дымом, густые клубы которого медленно сносило по ветру.

Мне казалось странным сидеть и наблюдать морское сражение из столь необычной позиции, которую я с удовольствием бы поменял, ибо все действие происходило за моей спиной и мне приходилось выворачивать шею до ломоты в затылке, чтобы следить за ходом событий. Все это, да еще неустойчивые колебания моего вертлявого суденышка, непомерная тяжесть тела мертвого испанца, страх перед акулами и многое другое способствовали тому, что я готов был скорее согласиться на дюжину самых отчаянных схваток, чем просидеть еще хотя бы час верхом на днище перевернутого ялика. Меня потихоньку сносило ветром и течением к месту сражения, и, хотя сражавшиеся тоже дрейфовали, мне казалось тем не менее, будто я по-немногу приближаюсь к ним; вообще, к этому времени мне стали мерещиться странные вещи. Неожиданно я совершенно явственно услыхал звон корабельного колокола с «Сан-Фернандо», и в ушах моих зазвучала заунывная мелодия предсмертной молитвы испанцев; неясные видения поплыли перед моими глазами, и я увидел в воде мертвые липа — лицо Джека Роджерса, мастера Трелони, корабельного плотника и жуткое, похожее на череп, лицо монаха.

Испугавшись, как бы подобные видения не повлияли на мой рассудок, я потряс головой и попытался просвистеть мелодию песни сэра Джаспера; но, хоть музыка ее вполне отчетливо звучала у меня в мозгу, с языка и пересохших губ, несмотря на все мои старания, не слетело ни единого звука. Спустя некоторое время я прекратил бесплодные попытки и, понадежнее усадив мертвеца перед собой, — он что-то слишком живо стал раскачиваться для покойника, — снова вывернул шею и принялся наблюдать за сражением. Нетрудно было убедиться, что галеону приходится туго, поскольку хоть английский корабль большей частью и заслонял его от меня, но время от времени мне удавалось поймать его в поле зрения. Одна из его мачт отсутствовала, и даже на таком значительном расстоянии он выглядел скорее сплошной развалиной, чем испанским военным кораблем, тогда как «Золотой дракон», по всей видимости, пострадал очень мало.