— Твоя работа — это просто придавать войскам уверенность, — весело объяснял Ашот. — И все, Антонина. Просто стой там, такая же целеустремленная, как Афина, и выкрикивай одобрения. И обязательно надень эту похабную кирасу.

Антонина надела кирасу при помощи служанки Кутаны. Глядя вниз на свои огромные латунные сиськи, она отреагировала обычным образом.

Веселье Ашота прошло.

— И попытайся не хихикать, — проворчал он. — Это плохо выглядит, когда так себя ведет командир во время отчаянного сражения.

Антонина захихикала.

Ашот легко может делать свои ветеранские заявления, а молодые офицеры — с уверенностью объявлять о предстоящем развитии событий. Но все, что видела Антонина, уставившись на орду вопящих кочевников, несущихся вниз по склону, как природный катаклизм, сопротивляться которому невозможно, — это волна насилия и убийства.

Она проклинала вес неудобного оружия, но тем не менее изменила положение ремня, на котором у нее через плечо висел пистолет. Ее рука потянулась к рукоятке «меча». После того, как пальцы сжались вокруг простой деревянной ручки, Антонина почувствовала, как возвращается уверенность. Она и раньше пользовалась этим мясницким ножом — и пользовалась успешно, чтобы защититься от насилия и убийства, когда нанятые малва головорезы напали на нее в Константинополе. Позднее Маврикий купил мясницкий нож и передал ей, как ее личное оружие для сражения на ипподроме. «Спроси любого ветерана, Антонина, — заявил он ей тогда. — И все они скажут тебе: ничто так не важно во время сражения, как иметь при себе надежное, проверенное в деле оружие».

Мясницкий нож принес ей уверенность. И еще большую уверенность принесли слова, которые прошептал Ашот:

— Это просто еще одна драка в кухне, Антонина. Подобная той, в которой ты участвовала раньше.

Как и раньше против кавалерии, основной эффект от взорвавшихся гранат был моральным. От этих грубых приспособлений погибли отдельные арабы, и лишь немногие получили серьезные ранения. Большинство потерь понесли животные, но даже верблюды серьезно не пострадали. В предыдущий год, когда гранаты использовались против восставших катафрактов Амброза на вымощенных улицах Александрии, картечь из взорвавшихся гранат повредила незакрытые броней ноги лошадей. Но здесь, на песке пустыни, рикошетов, которые могли бы увеличить количество ранений, не было.

То есть верблюды сильно не пострадали физически. Но эти животные оказались совершенно непривычны к артиллерийскому огню и сразу же начали паниковать. Звук и ярость взрывов вызвали большую часть этого ужаса. Но даже вид горящего запала у летящей гранаты вызывал падение верблюдов — и они начали отступать.

Верблюды — это крупные животные, тяжелее лошадей. После того как они начали бросок вниз по склону, их было невозможно остановить. Но бросок, когда сотни верблюдов падали или от ран, или просто от страха, превратился в нечто подобное лавине. Да, лавина — страшная вещь. Но у нее совсем нет мозгов. К тому времени, как тысячи бедуинов собрались у подножия возвышенности, примерно в пятидесяти ярдах от передней линии римлян, они оказались не более скоординированы и не более осознавали свои цели, чем сдуваемый ветром снег.

Евфроний отдал приказ.

— Готовьсь! — Антонина задержала дыхание. — Огонь!

Пятьдесят ярдов — это в радиусе действия аркебуз. Некоторые пули прошли мимо, а многие просто были похоронены в песке. Но из сотен выпущенных во время первой партии почти четверть нашла человеческие цели.

Практически не имело значения, куда попали пули — в голову, туловище или конечность.