Девица сбила с сигареты столбик пепла в фикус, что на подоконнике, и закричала:

— Ляльк! Нас обещают в телике показать — дашь за это?

— Фиг!

Рыженькая Алла игриво спросила:

— Голышом покажут? или в купальниках?

Все трое хихикали, а Тартасов, грозя пальцем, возмущался — никаких голышей и никаких купальников! Серьезная передача!

В комнату заглянула Лариса Игоревна, позвала:

— Сергей Ильич. Чай...

Девицы тотчас перестали хихикать.

Она увела Тартасова с собой — усадила за стол в своем кабинетике. Чай, и точно, поспел. Хорошо заварен! Лариса Игоревна подала ему чашку.

И придвинула коробку:

— Ваш шоколад, Сергей Ильич. К чаю... Это правда — он очень вкусен!

Тартасов молчал. На лице горечь... Обида на жизнь, на кончившийся талант. Все вместе придавило мужчину. Лоб, подглазья... Щеки подернулись проступившей сеткой мелких морщин.

Прихлебывал чай, а Лариса Игоревна подошла к окну. Но вернулась... Стоя сзади, пригладила мужчине затылок, шею. Стряхнула перхоть с плеч.

— Ушла жизнь, Сережа, — сказала, сочувствуя.

* * *

— Ушла — и ладно! — огрызнулся господин Тартасов. И вдруг он перестал тускнеть, мрачнеть лицом. Он подыскивал углубление (все равно где). Ага, вот на дверях! Недавно меняли замок... Ему увиделась волнующая воображение темная трещинка. Узким ходом она уводила куда-то в задверное пространство.

— Я нашел. Ты как?

— И я нашла.

Воздух задрожал... И с ходу Тартасов, молодея и отключая горечь души, влетел в узкое место — Лариса Игоревна следом. Прошлое могло опять развести их, однако на этот раз Лариса Игоревна успела, ухватилась крепко.

— Вместе?! Вместе!.. — вопила она, глотая вихревой боковой ветер.

Рука — к его руке, и (цепко) пальцы к пальцам. Со свистом пронеслись сужающейся горловиной. Лариса на полкорпуса впереди. Летела... Нет-нет и задевая своды. Нет-нет и оббивая себе бока в сузившемся пространстве. Но ни на миг не выпуская мужской руки, уже ощутимо терявшей припухлость (рука молодела).

* * *

— Пусти мне руку...

Они лежали вместе (это да)... В ее комнате, на ее кровати и любя друг друга (все это — да, да, да!), вот только с минутой Ларисе вышло не совсем. Не как хотелось. Близость была чуть раньше. (Была. Уже...) Уже был отдых.

Зато вместе... На комоде знакомо постукивал будильник. А на столе скучали чашки с остывшей кофейной гущей.

— Спишь?

Он не ответил.

Любил помолчать после расслабившего их любовного акта. Притих... На всякий случай Лариса провела по щекам, проверяя свою молодость, нет ли морщин. Улыбнулась. Да, молодая...

— Спишь? — Она потеребила его за ухо, чтобы молодой Тартасов не уплыл в эту минуту в мыслях куда-то слишком далеко, как бывает у мужчин после близости. Чтобы не забывал, кому обязан минутой. Не спи, не спи.

Он не спал. (Не спал и не забыл.) Однако он уже повернул голову туда, где слышный ее будильник. Сколько там нашего времени?

Лариса хотела сказать что-то ласковое. Хотела заговорить, но не сумела. Что такое?.. Ах, вот! Оказывается, в тот вечер была их милая мелкая ссора. Лариса хотела бы Тартасову объяснить... Даже повиниться... Но не умела...

Не могла ничего изменить. Силилась, открывала рот, шлепала губами — ни звука. (Обязана была жить в той, пусть даже совсем мелкой ссоре.)

Она лежала к нему спиной, и тут Тартасов (случайно?) коснулся губами ее спины, лопатки. Прикосновение показалось ей не вполне их в ту минуту примиряющим, а все же нежным. Трепетным!.. Лариса всхлипнула. Она попыталась припомнить, сколько они были (сколько еще им быть) в той милой ссоре.