— А ты смирись, мама, поживи, радуясь за меня, Ксению, за мир в сердце. Кланяться стану, — сказал я, ловя на себе удивленный взгляд.

Марфа смотрела на меня, потом отводила взгляд, снова смотрела.

— Вот так я и желала, кабы сынок мой всех… и братов моих и, прости Господи, отца, всех, гнал, кабы государем был Грозным, как папка егойный, даже лепей за него… — Марфа смахнула слезу, но собралась и высказала свои условия. — Жить буду в Новодевичьем монастыре, нельзя мне в мир возвращаться. Токмо, кабы там был и мой двор, кого сама надумаю.

— Сколько? — коротко спросил я, причем вопрос заключался и в том, сколько денег и сколько человек должно быть при дворе.

— Игуменью пришлю к приказчику твому. Луке? Этот у тебя дьяком? А баб мне с дюжину приставь, — было видно, что решение ей дается, пусть нелегко, но она довольна, возможно, рассмотрела во мне решительность и намерения идти до конца, ее конца. Может и первоначально хотела именно этого, а все остальное — спектакль.

— Ксения? — очередной мой вопрос и Марфа махнула рукой.

— Любить не стану, обряд исполню! — сказала женщина и собралась уходить.

Останавливать ее я не стал. Вымотался за разговор. А еще пленных ляхов слушать, да тестя лицезреть. Так что Марфа ушла, я выпил кваса, переоделся в золотом шитый кафтан, и пошел к панству.

Когда я входит в тронный зал, как я назвал палаты с большим троном и постаментом, мог почувствовал, как наэлектризовался воздух. Мог, но не почувствовал, устал за сегодня. И мне было положительно, в значении кое что положить, на эти гневные взгляды великовельможных панов.

— Ну, панство, от чего не приветствуете? — несколько отрешенным тоном, спросил я.

— Моя дочь? Ты отомстил за нее? — не приветствуя, не обозначая мой статус, спрашивал Ежи Юрий Мнишек.

Этот деятель, один из основоположников русской смуты, любитель половить жирную рыбку в мутной воде, был несколько похож на те изображения, что я некогда видел в будущем. Впрочем он обладал незаурядной, самой, что ни на есть, среднестатистической внешностью, выделить которую можно только, и исключительно, одеждой. Есть люди, как, вон стоит, нахмурившись, Острожский, которого одень и во рваные тканины, а он все равно будет излучать гонор и великовельможность. Мнишек не такой.

— Я не успел. Но ты знаешь, что я любил ее, — спокойно ответил я, хотя на этих словах мог бы и слезу смахнуть.

— И от того ты Ксению Годунову берешь и ее чадо признаешь? — вообще без намека на иностранное происхождение в речи, говорил Константин Вишневецкий.

А мне говорили, что этот литовский магнат общался только на польском языке. Вот оно! Еще живет та русскость в магнате, он еще и православный. Сын, правда, крещен в католицизм, но этот еще не предал веру… хотя, предал, раз сына крестил латинским обрядом.

— А что, князь, подождать мне, кабы подросла Марианна, дочь твоя? Отдашь мне? — сказал я и увидел, как дергается, но на последних волевых усилиях, сдерживается Вишневецкий.

Быстро показываю жестом своей охране, чтобы не вмешивались.

— А то и сейчас давай! Сколько ей? Семь лет есть, али еще шесть? — продолжаю я провоцировать малоросского князя.

Неожиданно для меня в бой ринулся не только Вишневецкий, но и Мнишек. Это же, получается, своим самозваным поганым ртом, я посмел упоминать про его внучку⁈ Марианна дочь Вишневецкого и Урсулы, второй дочери Ежи Мнишека.

Прямым ударом ногой встречаю Мнишека, смещаюсь в сторону и несильно бью тыльной стороной ладони по кадыку Вишневецкого. Добавляю Мнишеку в печень.