– Я лишь хочу убедиться, что вы не причиняете себе вреда, взваливая на себя так много работы. Слышите, Морган, вам надо хоть изредка делал перерыв. Почему бы вам не выделить время лично для себя?

Теперь настала очередь Шеппарда смеяться.

– Да вы хоть понимаете, как устроено телевидение? А? Взять отгул или выходной, когда тебе захотелось, тут просто невозможно. Я – на переднем плане крупнейшего утреннего шоу страны. Я собственной задницей зарабатываю свои деньги. Если хотите знать, я повязан контрактом на два года. И не могу все бросить ради увеселительной прогулки.

Уинтер сдвинулся в кресле на дюйм вперед. Обычная его поза, когда он готовился к схватке.

– Никто и не говорит об увеселительных прогулках, Морган…

– Шеппард. Шеппард. Шеппард! Меня зовут Шеппард! – прокричал Шеппард и встал.

Прошел к двери. Все, хватит, конец. Протянул руку к дверной ручке.

– Давненько вы мне об этом не говорили, – сказал Уинтер в спину.

Шеппард заставил себя вцепиться в ручку двери, чтобы ноги поскорее вынесли его из этой комнаты, чтобы поскорее погрузиться в эйфорию «колес» и алкоголя и больше не возвращаться. Забыться и забыть обо всем.

Но, вопреки собственному желанию, он неожиданно для себя обернулся и посмотрел на Уинтера, все еще сидящего в кресле:

– Об этом?

– Вы прекрасно знаете, о чем я, – тихо сказал Уинтер.

Шеппард провел ладонью по липкому от пота лицу:

– Чего еще вы от меня хотите, старик? Хотите, чтобы я снова заплакал? Чтобы снова кричал? Чтобы я снова перечислял подробности ночного кошмара? Я вам не машина, которую постоянно надо чинить, и не головоломка, которую нужно разгадывать. Это случилось – с мистером Джефферисом случилось. И не все в мире обязательно должно иметь вселенское значение. Я совершил то, что совершил, потому что совершил, и все. И вся эта ваша психологическая галиматья гроша ломаного не стоит, потому что люди, их поведение непредсказуемы. Что сделано, то сделано, и я с этим смирился. Долбите вашу чушь в голову другому дураку, а я знаю, что в мире ничего не меняется. Я – личность, я сделал себя сам. Жизнь идет своим чередом, мир вертится. Как и всегда – так было, и так будет.

Непонятно почему, но на глаза навернулись слезы. Шеппард задохнулся, откашлялся.

– Я совершил то, что совершил, потому что совершил, и все, – повторил он.

Дослушав его, Уинтер встал.

– Вы раскрыли убийство. Вы поймали убийцу, – сказал он.

– Да, – ответил Шеппард. – Разве не удивительно? Но это не значит, что я хочу каждую неделю анализировать это с вами под микроскопом.

– А я все же думаю, что мы с вами не до конца разобрались…

Уинтер шагнул к нему. Шеппард отшатнулся.

– Знаете что? Встретимся через неделю – поговорим, – сказал Шеппард, повернулся и открыл дверь.

– Но у нас с вами еще десять минут, – сказал Уинтер.

– Я вам дарю их, придумайте к следующему разу пару-тройку вопросов, только пооригинальнее, хорошо?

И Шеппард захлопнул за собой дверь.

В передней он отдышался. Спорить с Уинтером Шеппард не любил, но наркотики сделали свое дело, он стал раздражительным, и сейчас ему хотелось поскорее уйти из этого дома. Но это не оправдывало поведения Уинтера. И его желания снова и снова говорить о том, чего Шеппард сам по-настоящему никогда не поймет. Шеппард пытался похоронить случившееся как можно глубже, забыть и никогда не вспоминать. Здесь ему помогали и выпивка, и наркотики. Словно каждый вечер он бросал очередную горстку земли в могилу своей памяти.