— Никто не просил у тебя совета.

— Никто и не будет просить советов, если не хочет их получить, — согласился канарец. — Но для того и нужны друзья... — он мягко постучал указательным пальцем по уже заметному животу. — А ты сейчас не в том состоянии, чтобы сражаться, лучше займись ребенком, и через несколько месяцев вернешь Якаре, не омрачая ему жизнь.

— Тебе легко говорить, ты-то ведь мужчина, твоя блондинка далеко, и уже прошло так много времени.

— Для любви время и расстояние — словно ветер, заявил Сьенфуэгос, — они разжигают большой костер и тушат маленький. А мой огонь прямо-таки полыхает. — Он ласково погладил африканку по щеке. — Знаю, что это болезненный совет, но прими его. Пусть Якаре некоторое время поспит в другом гамаке.

— Я убью ту, кто посмеет к нему прикоснуться.

— С помощью яда? — язвительно спросил канарец. — Не говори глупостей! Ты и так многое пережила, еще не хватало обращать внимание на всякие мелочи... Просто подожди немного.

По всей видимости, Уголек, несмотря на все протесты и дурное настроение, все же приняла к сведению его советы, поскольку в течение последующих недель старательно делала вид, будто совершенно не замечает очевидных измен косоглазого, который даже делил со Сьенфуэгосом самых любвеобильных подружек. Однако в одно дождливое утро все переменилось, словно по мановению руки, когда африканка перешла висячий мостик, соединяющий их хижины, и со слезами на глазах призналась:

— Совет старейшин не желает, чтобы у него был чернокожий сын.

Канарец шлепнул на прощание толстушку, с которой провел ночь, и удивленно спросил:

— Что ты такое говоришь?

— Что старейшины согласились провозгласить Якаре вождем племени, но не готовы принять его чернокожего первенца.

— Мать честная! — поразился Сьенфуэгос. — Да как это возможно, чтобы они были расистами, даже никогда прежде не видя негра?

Ответа на этот вопрос он, конечно, не получил. Тем не менее, очень скоро он узнал, что в Доме важных бесед много часов обсуждали возможность рождения у этой странной женщины, показавшей себя настоящей Кураре Мауколаи, ребенка с такой же темной кожей. И вполне может статься, что он окажется истинным демоном, который будет мочиться вонючим «мене», пока не отравит воды озера, а потом и вовсе сожжет его, как и всех жителей деревни — что, кстати, и произошло через несколько столетий.

— Сама она, конечно, не демон, — признавали старейшины. — Но кто может обещать, что ее сын им не будет? Если она хочет, чтобы мы признали его купригери, то он должен быть таким же белым, как купригери. В противном случае ему лучше вовсе не рождаться на свет.

В их словах звучала завуалированная угроза, и Сьенфуэгосу не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу: будущее не сулит ребенку ничего хорошего, и не только из-за цвета его кожи.

— Какова вероятность, что он родится белым? — спросил он.

Африканка рассеянно посмотрела на Сьенфуэгоса.

— А мне откуда знать? — возмутилась она. — Не думаю, что когда-либо раньше рождался сын негритянки и купригери. Да и детей белого и негритянки я никогда не видела. А ты?

— Я? — удивился канарец. — Где? Ты прекрасно знаешь, что я прежде вообще не видел черных. У меня был друг по имени Черный Месиас, но это было всего лишь прозвище... — он немного помолчал. — Его съели каннибалы.

— Ничего себе утешение! — Уголек, похоже, действительно смутилась оттого, что ничего не знает о собственном малыше. — Может, негры только в Африке родятся? — спросила она больше с надеждой, чем с убеждением. — Как ты считаешь?

— Понятия не имею, — признался Сьенфуэгос.