Наконец, на закате восьмого дня, питаясь только жесткими и безвкусными попугаями (кроме них, похоже, здесь больше никто не обитал), совсем измученные, они взобрались на вершину крутого холма, и Уголек махнула перед собой рукой и объявила как нечто само собой разумеющееся:

— Большой Белый!

Гора оказалась гораздо более впечатляющей, чем можно вообразить: выше и круче, а под мягкими косыми лучами солнца, уже скрывающегося за горизонтом, толстая снежная шапка окрасилась в розовый цвет, еще больше выделяясь на фоне черных базальтовых скал, торчащих из-под снега, как черные пальцы.

Сьенфуэгос и Уголек молча и пораженно смотрели, не в силах признать — то, что они так долго искали, на самом деле оказалось всего-навсего продуваемой всеми ветрами скалой.

— Боже! — недоверчиво пробормотал Сьенфуэгос.

Уголек промолчала, боясь, что земля вдруг разверзнется под ее ногами, ее разочарование и недоумение было так велико, что ей пришлось ухватиться за плечо друга, чтобы не скатиться вниз по склону.

С ее губ сорвался легкий, почти неслышный стон, но такой жалобный, словно исходил прямо из сердца ребенка в ее чреве, так что у Сьенфуэгоса мурашки пошли по коже. Ему стало так ее жаль, как никогда не было жаль самого себя.

— Мы ради этого сюда пришли? — негодующе спросил он. — Это всего лишь гора.

— Но она белая... — ответила африканка с надеждой в голосе. — Может, эта белизна творит чудеса.

— Это просто снег.

— Снег? — удивилась она. — А что это?

— Я и сам точно не знаю, — ответил канарец. — Иногда видел его издалека, на соседнем острове. Там поднимается огромный вулкан Тейде, и зимой его покрывает похожая белизна. Говорят что это — очень холодная вода.

Уголек недоверчиво покосилась на него.

— Очень холодная вода? — переспросила она. — Как это может быть холодной водой? Вода стекает, а это лежит на горе, как приклеенное. Наверное, эта штука принадлежит богам.

Сьенфуэгос присел на корточки, как делают аборигены — он уже привык разговаривать с ними в такой позе — долго рассматривал каждый закуток заснеженной вершины и пессимистично покачал головой.

— Сомневаюсь, что это имеет отношение к богам, — заявил он. — В детстве мне рассказывали, что дикие гуанчи с Тенерифе боготворят Тейде, но не из-за снега, а потому что в гневе гора плюются пламенем. Когда она громко рычит, даже на Гомере трясется земля, а в иные ночи небо озаряется огнем.

— Думаешь, что Большой Белый может плеваться огнем?

Сьенфуэгос пожал плечами, честно признавшись в своем невежестве.

— Кто знает? — он долго молчал, наблюдая, как солнце скрывается за грядой высоких холмов справа, а когда оно полностью исчезло, неохотно спросил: — И что будем делать?

— Отдыхать... — пробормотала девушка, опустившись рядом с усталым видом. — Завтра продолжим.

— Зачем? И так ясно, что это всего лишь гора.

— Если купригери, пемено, мотилоны, тимоте и чиригуана считают, что она обладает магической силой, может, так оно и есть.

— Они всего лишь суеверные индейцы, на них производит впечатление всё, чего они не понимают.

Дагомейка прислонила голову к стволу дерева и со странной твердостью во взгляде уставилась на торчащие из чистейшей белой поверхности черные скалы, слегка улыбнулась и ответила, сохраняя неподвижность:

— Если я была так глупа, что пришла сюда, то теперь не буду настолько глупой, чтобы вернуться. Тебе разве не интересно узнать, что такое снег?

Сьенфуэгос окинул взглядом глубокие расселины, высокие скалы и обширные пустоши, отделяющие их от склонов величественной горы, и громко и недовольно вздохнул.

— Мне интересно, — признался он.