Остановившись у росшей посреди поляны елочки, Важель повалился на траву, задрал на дерево уставшие ноги и отвернулся, всем своим видом демонстрируя полную безразличность. Олаф и Люсьен, оглядываясь на пленника, собрали топлива. Сотник настаивал, чтобы его было побольше - криков избежать не удастся, если заткнуть пытаемому рот, он скорее всего умрет от разрыва сердца. Значит, надо готовиться швырять в хищников горящие головни.

- Тяжелая ночка будет, - устало потянулся стражник, сваливая на землю очередную охапку хвороста.

- Сколько их позади, сколько еще впереди, - пожал плечами сотник. - Ты в Хаже просидел всю жизнь, тебе грех жаловаться. А я первого человека убил, когда мне двенадцать лет было. И понял, что жизнь - не сахар.

- Как же так вышло?

- Тащились с обозом по степи, повозки в жуков запряжены, конвой из смертоносцев. Тоска. А тут сообщили гонцы, что люди Фольша рядом. Восьмилапые побежали искать. А мы остались… Тут они и налетели, в траве лежали. Их было немного, быстро их побили почти всех, но они успели убить в два раза больше наших. И отправились со спокойной душой на звезду, где Фольш войско для будущей войны за мир собирает, знаешь эту их сказку?

- Рассказывали, - кивнул Люсьен. - Колдуны их насом окуривают и совращают.

- Да. Так вот того парня, что убил моего отца и мать, взяли живым. По традиции, всех пленных - смертоносцам. И им приятно, и нам. Но этому почти начисто отсекли ногу, и хотя прижгли вены огнем, все равно он доходил. Вот мужики и решили, что по справедливости я имею право ему отомстить, чтоб не сам помер. Я и понимал, что так надо, но и не хотел… Трудно было.

- Как убил? - из вежливости поинтересовался стражник.

- Ну как я мог тогда убить? Тыкал его в грудь, в живот, пока дергаться не перестал. Потом спать не мог. Грустная история, Важель? - Олаф развел огонь. - Что молчишь? Иди сюда, любезный друг и высокий господин атаман. Я еще что-нибудь вспомню, тоже расскажу. Как меня раскоряки выкармливали, как я для них старался… Что молчишь? Не хочешь сам идти?

Он сделал знак стражнику и они вдвоем подошли к застывшему все в той же позе пленнику. Важель как-то уж слишком вывернул шею, свесив голову на бок. В сумерках казалось, что земля возле него потемнела.

- Дети Фольша! - изумленно воскликнул сотник, кидаясь к атаману. - Как же он?

Люсьен сбросил ноги пленника с елки, вдвоем они осмотрели его. Важель был еще жив, но глаза джета закатывались, дыхание слабело.

- Полный рот крови, - заметил Люсьен и мечом разжал джету зубы. - Наклони голову, а то захлебнется.

Огорченный Олаф, не боясь перепачкаться, изучил, как мог рот атамана.

- Похоже, перекусил себе язык. Вот дела… Такого я не видел.

- Зачем же? - покачал головой Люсьен. - Да и не умирают от этого.

- Видишь, какой бледный? Пока мы дрова собирали и болтали, он из себя кровь выпускал. Поэтому и ноги задрал, чтобы лучше шла. В языке артерия, это известно. Обманул он меня, стражник. Как ребенка провел Олафа-сотника.

- Он еще живой, - попытался утешить приятеля хажец. - Может, оклемается?

- Теперь его лечить надо, а не пытать, - вздохнул сотник и для пробы сильно надавил пленному на глаза. Тот только замычал, но тело осталось неподвижным. - Нет, не прикидывается. Вот и все, а ты говорил - тяжелая ночь.

- Надо тогда его дорезать.

- Дорежу, - вздохнул чивиец. - Мой грех, я и дорежу.

Он встал, схватил Важеля за волосы, тяжело потащил в лес, бормоча под нос ругательства. Нельзя оставлять тело на поляне, словно приманку для хищников. Олаф и в самом деле чувствовал себя обманутым, хотя и проникся уважением к Важелю и его смекалке.