Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +
Майа охотно соглашается с шофером Ниттелем, когда наивный Ниттель, описывая свою нелегкую жизнь, с гордостью вспоминает, что сумел «плюнуть на все». Мы знаем, что нигилизм проникал в рабочую среду Франции вместе с прочими ядами обывательщины, анархиствующего скепсиса. Французский анархизм и до сих пор любит крайние решения, отчаянные и мгновенные порывы и весьма легко сникает, уступая поле действия противнику…

Люди такого типа, как шофер Ниттель, конечно ненавидели Францию двухсот семейств, но решали, что лучше всего отгородиться от общества, укрыться в своем дому; они забывали о том, что их большой дом – Родина – под угрозой. Отгораживания, однако, не получалось. То, что Ниттелю казалось самоутверждением, независимостью, было, как явствует из романа, слепым подражанием гнилостной морали верхов. Интересно, что неосознанный, стихийный нигилизм Ниттеля импонирует столь утонченному скептику, как Майа. Эта своеобразная «перекличка» была на руку лидерам предвоенной Франции. Им, в сущности, было безразлично, откуда проникают бактерии мюнхенской заразы, откуда исходит духовная инертность: снизу, от таких честных, но несознательных людей, как Ниттель. или от интеллигентов типа Майа.

Все, что остается недоступным пониманию Майа, он пытается объяснить «абсурдностью» действительности вообще. Однако независимо от философского жаргона, к которому прибегает герой Мерля, сам Робер Мерль не разделял и не разделяет взглядов писателей, склонных к «абсурдизму». Он был и остается активным борцом против колониализма, за гуманизм, и не только как общественный деятель, но и как художник, верный жизненной правде.

Очевидны симпатии автора к простым людям на войне. Это чувствуется и в юморе, в солдатском острословии, не очень мягком и веселом, но зато весьма уместном, когда нужно поддержать человека, когда требуется собрать все свое мужество и выстоять. Затворники Дюнкерка были оторваны от народной массы, лишены помощи более опытных командиров, чувствовали себя брошенными, забытыми. Не удивительно, что они так дорожат теплом солидарности, ценят любую честную попытку разобраться в событиях, в жизни, даже когда о жизни размышляют такие люди, как Пьерсон, неспособный, при всем своем крамольном для священника свободомыслии, предложить ясное решение, выход из тупика.

Когда читаешь роман Мерля, не раз вспоминается замечание Барбюса об идейно‑психологических противоречиях солдат империалистической войны. Империализм, указывал Барбюс, стремится превратить солдата в «апаша», в деклассированного, на все готового человека; в противовес этому, само чудовищное обличие империалистической бойни заставляет солдат прозревать, они становятся «пролетариями окопов», борцами. Эта диалектика в романе Мерля намечена, хотя тип борца им не обрисован. Язык некоторых героев снова заставляет вспомнить Барбюса, и особенно главу «Грубые слова» знаменитой его книги «Огонь». Когда солдат, сосед Барбюса по окопу, спросил его, будут ли в книге, которую он пишет, «грубые слова», писатель ответил, что будут. Без таких слов передать жизнь этой солдатской массы было невозможно, не впадая в приукрашивание. И у Мерля под грубой словесной оболочкой мы можем обнаружить правду чувства и мыслей людей, для которых Дюнкерк был не просто ареной личных страданий, а реальным проявлением огромной народной беды.

Все это мы улавливаем благодаря реалистическому мастерству Мерля. Но иногда автор этого романа идет на такое обострение реалистических приемов, которое ослабляет картину трагедии, убедительную и верную в целом. Так, например, стараясь передать, а вернее, обыграть пресловутую английскую невозмутимость, Мерль в сцене пожара на судне показывает нам англичан в состоянии массового, можно сказать, патологического, оцепенения.

В эпизоде Дюнкерка, особенно в таком его ракурсе, где на первом плане небольшая группа людей, нельзя было осветить события войны в их перспективе.

Быстрый переход
Мы в Instagram