Тогда на что же рассчитывал Черчилль, обращаясь к США? Сам он упоминает «громадный моральный эффект», который смогла бы оказать помощь американцев. Это дополнение очень важно, поскольку позволяет понять ход мыслей британского премьера в этот период. Продолжая верить, что Германия находится на пределе своих экономических возможностей, Черчилль придавал большое значение пропаганде. Для него это были знакомые воды. Театральное начало с игрой на публику всегда импонировало его натуре. Он как никто среди британских политиков и военных ухватился за этот сценарий, считая, что имевшее место противостояние это не только война армий, флотов и ВВС, это еще и «психологическая война», борьба с опережением за то, чтобы «убедить немцев» в способности освободить их от тирании нацизма. Поэтому он «предпочел бы, чтобы Америка вступила в войну и шесть месяцев не оказывала помощь, чем удвоила бы эту помощь, но сохранила нейтралитет». По его оценкам, моральный эффект от вступления США в войну был гораздо больше и важнее реально оказываемой Вашингтоном помощи.

На страницах второго тома Черчилль не слишком распространяется о своих планах победить в «психологической войне». Оно и понятно. Пять изнуряющих лет борьбы с гибелью десятков миллионов людей и проведением крупнейших в истории человечества сухопутных сражений звучат несколько убедительнее, чем успехи на ниве пропаганды. И тем не менее взгляды Черчилля были достаточно определенны, и местами они все равно проявляются в его книге. Например, он упоминает, что для сохранения Франции в рядах сражающихся стран «необходимо было какое-то драматическое заявление», в качестве которого рассматривалась декларация о создании англо-французского союза с высокой степенью интеграции двух стран, включая введение общего гражданства. В другой раз, описывая захват итальянцами Британского Сомали в августе 1940 года, он указывает, что это событие произошло в очень неудобное время, когда «столь многое зависело от нашего престижа»; в итоге этот «удар вызвал ущерб, превосходивший его стратегические масштабы».

Проблема заключалась не в том, что Черчилль слишком высоко ценил жест и психологический эффект от происходящих событий, последние все-таки имеют место и порой способны оказать вполне реальное влияние на результат. Проблема заключалась в том, что США не подыграли британскому союзнику. По крайней мере, не в 1940 году и не в том объеме, как ожидалось.

В 1934–1935 годах Черчилль написал несколько эссе о Ф. Рузвельте. Теперь, после окончания войны, ему предстояло показать непосредственное взаимодействие между ним и Рузвельтом в 1940–1945 годах. В первом томе он упоминает, что во время Первой мировой войны имел встречу с будущим президентом. «Эта великолепная, юная и мощная фигура произвела на меня большое впечатление», — признается он. На самом деле Черчилль забыл об этой встрече, а приведенная выше фраза являлась не более чем искажением прошлого в угоду настоящему. Ключевым элементом в отношении двух государственных

деятелей стала знаменитая переписка, которую они начали вести вскоре после начала войны. «Мои отношения с президентом постепенно стали настолько тесными, что главные вопросы между нашими двумя странами фактически решались посредством личной переписки», — сообщает автор во втором томе. «Еженедельно, а часто почти ежедневно, я самым подробным образом сообщал ему обо всем, что знал о мыслях и намерениях британцев и об общем военном положении», — возвращается Черчилль к эпистолярному общению с главой США в следующем томе. Благодаря тесному общению (Черчилль направил девятьсот пятьдесят телеграмм и получил около восьмисот ответных посланий), им удалось, по словам премьера, «достичь исключительного взаимопонимания».

Упоминая знаменитую переписку, Черчилль пытается создать у читателей впечатление, что между британским и американским руководством была налажена тесная и плодотворная связь, позволяющая накоротке и в согласии решать сложнейшие вопросы военного времени.