Глаза Скорича расширились, он не успел еще рухнуть, а руки Римо были уже в карманах, под мышкой зажат блокнот. Скорич упал на Римо, который, не пытаясь удержаться, отлетел в дальний угол кабины с возгласом:

– Поосторожней, приятель!

Скорич, падая, потянул на себя арестованного. Шляпа упала на пол, а второй сыщик, на другом конце цепочки, резко развернувшись, наступил на нее и рухнул сверху на заключенного, повалившегося на мертвеца, лежащего на полу кабины.

Дверь отворилась на первом этаже. Римо оттолкнулся от стенки лифта, и, отряхиваясь, вылетел наружу с криком:

– На меня напал полицейский! Прямо в полицейском управлении! Так то вы обращаетесь с прессой?!

Римо стоял у лифта, тыча пальцем в груду тел. Оставшийся в живых сыщик пытался подняться и поднять заключенного.

– Вон тот, – вопил Римо. – Он там, внизу. Я хочу возбудить дело! Он толкнул меня.

Дежурному лейтенанту потребовалось три секунды, чтобы оценить ситуацию, десять секунд, чтобы вызвать скорую помощь, и три минуты, чтобы убедить этого гомика журналиста, что на него никто не нападал, что сыщик упал на него, потому что умер, скорее всего, от сердечного приступа.

– Умер? – спросил Римо, открыв рот и глядя полными ужаса глазами.

– Да. Умер. Вот так то. Так бывает с нами, фараонами, когда мы защищаем вас. Еще один легавый умер, приятель.

– Я… я не нахожу слов, – сказал Римо.

– Всегда старайтесь сперва во всем разобраться, а уж потом делайте выводы. Старайтесь сначала разобраться.

– Простите, – сказал с искренней грустью Римо. И, выйдя из полицейского участка, почувствовал, как хочется выпить, но увы! – в состоянии максимального напряжения пить нельзя, как, впрочем, и во всех иных состояниях. Ты должен относиться к себе как к алкоголику, потому что у тебя есть дело.

Проходя мимо бара, видишь себя в стекле витрины и испытываешь радость, что отказал себе в чем то, чего ужасно хочется. И ненавидишь отражающееся в витрине лицо…

Потому что ты, Римо Уильямс, хуже животного. Ты – машина. Животное убивает, чтобы есть и жить. Человек убивает, потому что он напуган или болен, или ему приказали, а он, понятно, боится не выполнить приказ. Но ты, Римо Уильямс, ты убиваешь потому, что ты – машина, которая для этого предназначена.

Римо пересек улицу – уличное движение уверенно направляла натренированная рука полицейского в красной фуражке – и прошел мимо кондитерского магазинчика, где у прилавка толпились школьники, предаваясь ежедневному ритуалу чревоугодия. Ему захотелось вдруг, чтобы рядом оказался Смит, чтобы сломать ему руку и сказать: «Бот что такое боль, Смит. Вот она, ты, счетная машинка!». Римо понял, почему он иногда ненавидит Смита: потому что они похожи. Уродливые сросшиеся горошины в больном стручке.

Весело галдели подростки в кондитерской. Девочка негритянка и белая девочка, крепко накрепко прижав к упругой девичьей груди книжки, хихикали, посматривая на юношу негра в мягкой шляпе, белой саржевой рубахе и ярких брюках, который, зажав что то в кулаке, протягивал им. Он тоже смеялся, поддразнивая их.

Он разжал кулак и закинул голову, не переставая смеяться. Девчонки переглянулись и снова захихикали. А взгляд их спрашивал: «Возьмем?»

Белая девочка потянулась к черной руке. Рука отстранилась. Она пожала плечиками. Рука снова протянулась, раскрылась ладонь. На ней лежал небольшой блестящий пакетик. Парень засмеялся. Белая девочка схватила пакетик и тоже засмеялась.

Тут Римо вспомнил фотографию, которую показал ему Смит на корабле. И внезапно подумал, что не так то уж и плохо быть машиной.

На очереди были мэр и главный редактор.

Глава седьмая

Вилли Сантехнику было приказано не суетиться.