–  Кто крестил, – спрашиваю, – Лавров?

–  Он! Кому же еще! Это… Крестины справляем. А малец крикливый был. Орал все время…

–  Есть хотел? – спросил я.

–  Может, и хотел. Да мне некогда было. Плохо я себя чувствовала! – В этом месте, казалось, Акулина обрела, наконец, почву под ногами. – Плохо мне было! Я ж только недавно как родила! Вот и лечилась я. От слабости!

–  Ну и?

– А он – орет! Чего орет? Куда орет? Уже и сил не было. Взяла я подушку старую, на лицо ему положила, сама сверху прилегла и задремала. Задремала я… Просыпаюсь, а он уж холодный…

Тут вдруг маленькие свинячьи глазки ее стали мокрыми, и по рябым от пьянства щекам потекли слезы:

–  Сыночек мой! Лежит холодненький! Глазки открыты! Ой, горе мне! Пропал мой сыночек! Пропал!

Я быстро налил ей водки, и Акулина, всхлипывая и стуча коричневыми редкими зубами о край стакана, выпила. Потом концом платка вытерла глаза, щеки и подбородок, зажав ноздрю, высморкалась прямо на пол и продолжила как ни в чем не бывало:

–  Ну, я его в рогожку завернула и вынесла.

–  Куда вынесла?

–  Ну… на помойку отнесла. А что – на Ваганьковском мне его хоронить?

–  И все? – спросил Шаляпин.

Акулина посмотрела на него свысока:

–  И все! И работать пошла. А че? Деньга нужна. Жить-то надо?

–  Сюда работать? – спросил Шаляпин.

–  Ну да! А куда еще? Кондуктором на конку, што ли?

И Акулина мелко затряслась, скорее не смеясь, а кудахтая над своей шуткой:

–  Кондуктором на конку, што ли?

–  А скажи мне, – спросил я, когда она отсмеялась, – совесть тебя не гложет? Ведь ты его как есть – убила.

–  Совесть? – пьяно прищурясь, переспросила девка. – Со-о-о-овесть?

Она склонила кудлатую голову набок, как будто прислушивалась к эху только что сказанного слова.

–  Ты, барин, пацанчиков этих на Хитровке видел? Оборвышей? Попрошаек? Вот и мой, ежели выжил бы, таким же стал. Не-е-ет. Совесть меня не мучает. Нам тут совесть не по карману!

Какая-то тень легла на стол, за которым мы сидели. Я обернулся. За моей спиной стоял наголо остриженный брюнет с перебитым носом. Смотрел он не на меня, а на Акулину.

–  Ты че тут трындишь? А ну – иди работай! – приказал он.

–  А я ничё, – покорно ответила Акулина и встала.

–  Погоди, – сказал я. – Вот.

И положил перед ней полтинник. Акулина взяла.

–  А ну, отдай мне! – приказал брюнет.

Акулина покорно протянула ему монетку.

–  Ну-ка, постой, – вдруг подал голос Шаляпин. Он повернулся к брюнету: – Ты кто такой тут – командовать?

Я встревожился. Казалось, певец мой решил вмешаться, не подозревая, чем это может для него окончиться.