|
Чужие сюда и так не ходили – уж больно неуютное место. А полицейский надзор за рынком осуществлял городовой Рудников – детина с пудовыми кулаками, который по большей части спал или пил в своем участке, не особо вмешиваясь в гниение местного болота, если к тому не было начальственного приказа. А уж что делать во время нечастых облав, местные обитатели знали назубок – так, как будто с этим умением родились. Иногда мне казалось, что и материнскую утробу они покидали именно так – стоило акушеру крикнуть над роженицей «Двадцать шесть!» – сигнал тревоги, как тут же будущий каторжник сигает в этот мир, и тут уж только неперерезанная пуповина удерживает его, чтобы не ускакал он в подземное нутро Хитровки, чтобы схорониться там в какой-нибудь вонючей темной щели.
– Какой голос у тебя, дядя! – сказал мой Федька Косой. – Иерихонский! – Бог дал, – кивнул Лавров. «Каторга», поняв, что драки не будет, вернулась к своему обычному времяпровождению. – И поёшь? Лавров кивнул на стакан, и Шаляпин услужливо его наполнил. – Духовное, – ответил с важностью бывший семинарист, а нынче вышибала. – Вот послушать бы! – сказал Шаляпин. – Щас пока не могу, – серьезно сообщил ему Лавров, – горло пересохло. Да и куражу нет. – Так ты ж который стакан пьешь! – возразил я. Лавров наклонил глаз и посмотрел на вторую бутылку, которую мы только-только почали. – Вот еще стакан мне налей, да только полностью, с горочкой – тогда, может, и спою. – Ну, смотри! – сказал я и сделал, как велел вышибала. Тот, запрокинув голову, влил в себя полный стакан, потом со стуком впечатал его в столешницу. Глаза Лаврова налились кровью, а губы наконец сморщились от сивушного «каторжного» пойла. – Ну, дядя? – спросил Шаляпин. Лавров повернулся в сторону угла, где наяривали музыканты. – Эй, музыкальная рота! – гаркнул он, легко перекрывая и шум кабака, и музыку. – Хорош! Петь буду! Музыка стихла. Но посетители и внимания не обратили на анонс этого концерта – не впервой! Лавров прокашлялся, а потом заревел: Надо признаться, что популярная эта песня в устах вышибалы угадывалась скорее благодаря словам, а не мотиву. Мотив компенсировался страстью, с которой ревел этот медведь-семинарист. На лице Шаляпина я вдруг увидел промелькнувшее презрение, которое, однако, мигом уступило место выражению простодушному. Второй куплет Лаврова утомил. Не дойдя еще до раскаяния Кудеяра, он поперхнулся, сплюнул на пол и потребовал еще водки. – Во как! – сказал он Шаляпину. – Слыхал ли ты, чтоб так пели? – Слыхал и лучше, – ответил Шаляпин весело. Лавров помрачнел – возражений он не терпел, считая только одного себя правым во всем. Для вышибалы это качество, несомненно, естественное, но в данный момент оно сулило нам новые неприятности. Уж не собрался ли Шаляпин вступать в музыкальное соревнование с этим костоломом? Как оказалось – именно это он и собрался сделать. – И кто ж лучше меня поет? – спросил Лавров сурово. – Шаляпин, что ли? Есть, говорят, теперь такой певец на Москве. Уж не знаю, как он поет, а вот баб етит, слыхал я, как кролик. Я аж крякнул внутренне. Представляю себе, как внутренне крякнул сам Шаляпин. – За Шаляпина не скажу, – ответил певец напряженно. – Но я и сам… – Сам? – усмехнулся Лавров. |
