— Быстрее! Быстрее! — кричал Волконский¸ подгоняя воинов, которые стремились уничтожить вражеские орудия.

Бочки с порохом, как русским, так и тем, который собирались использовать поляки, были уже навалены у пушек, когда среди воинов, пошедших на вылазку, начались панические выкрики!

— Ляхи спереди и с востока! Немцы! Гусары! — кричали русские командиры, вроде бы сообщая информацию, но при этом и сея панику.

Поляки отступили и на этом участке, за укрепления, которые были в пятидесяти шагах от выдвинутых вперед пушек, там перегруппировались, зарядили свои мушкеты и пошли вперед. Кроме того, к ним присоединилась и часть наемников, от березовой рощи в бой летела конная хоругвь. Это были не гусары, но в польском войске хватало разных конных от казаков, до пятигорцев и татар, чтобы опасаться только гусар… вот только шум от летящих крылатых воинов на мощных конях все равно более остальных привлекал внимание и зловеще завораживал. Ангелы смерти шелестом своих крыльев заглушали остальные звуки.

— Всем уходить! — закричал Волконский, но его полки, зажатые в клещи, стремительно теряли управление.

— Дух-д-дух, — открыли огонь русские орудия, отсекая и замедляя летящих на русских стрельцов польских гусар.

Бежал ко рву и Григорий Константинович Волконский, рассчитывая на то, что заслон из двух сотен городовых казаков окажется достаточным, чтобы задержать конную хоругвь, накатывающую от березняка.

*…………*……………*

Вацлав Михал Михалевский спешил. Его хоругвь в том числе оставалась на дежурстве. Первая ночь осады очень важна, она, порой, показывает, как именно будут развиваться события. Потому дежурных подразделений у южной части Смоленской крепости было более тысячи воинов. Увлекся, решил поиграть в благородство с русскими, а нужно было просто всех расстрелять из луков и дело с концом. А так получилось, что еще десяток воинов оставил охранять пленных.

— Делай, как я! — выкрикнул Михалевский и жестом показал направление.

Русские выставили заслон против его хоругви и он бы сработал… но у Михалевского были столь опытные и сработанные воины, что могли уже на скорости, даже в предрассветных сумерках увидеть маневр и сделать его качественно. Две сотни русских оказывались сбоку, а Михалевский уже врезался в бегущих русских смельчаков. И тут без сарказма, ибо любая вылазка — это уже подвиг, особенно та, когда осаждающие теряют минимум девять пушек, по крайней мере, девять подорваны… нет, уже и десятая взорвана.

— Отсекай! — кричал Михалевский, беря в кольцо часть отступавших русских.

А вот и гусары начали брать свою кровь.

— Тух-ду-дух, — прозвучал залп со стороны оставленных в заслоне двух сотен городовых стрельцов.

Больше десяти воинов хоругви Михалевского свалилось с коней, большая часть из-за того, что именно кони и были ранены. А потом городовые смоленское казаки, бросив свои пищали, пошли в последний и решительный бой.

Шансов у двух сотен оставшихся русских воинов не было: ни на то, чтобы сбежать, так как путь домой, в крепость, был уже перекрыт, ни на то, чтобы остаться в живых, ибо поляков все пребывало и пребывало.

Михалевский — воин без страха, смеющийся смерти в лицо, впервые усомнился в том, что польско-русская война закончится победой Речи Посполитой. Если у московитов еще хотя бы половина войска вот таких бойцов, что шли на смерть, прорываясь к его хоругви, но уже сцепившись с немецкими наемниками, то сложно будет победить.

— Сдавайтесь! Это не разумно! Сдавайтесь! — кричал Михалевский, как заворожённый, наблюдая атаку обреченных людей.

Вот один русский воин, потерявший свою саблю в бою и оказавшийся без оружия, прикрывает своего сражающегося собрата от удара немецкой алебарды.