— Вы с ним едете вдвоем? — спросила Фальк, осторожно пробуя суп.

— Да, стартуем рано утром. Совещание в десять утра.

— Надеюсь, это что-нибудь даст, — произнесла писательница, внимательно глядя на мужа. — Вид у тебя усталый. Я понимаю, это очень важно, чтобы вы как можно скорее раскрыли это дело, но ты должен подумать о своем здоровье.

— Я думаю. Я прекрасно знаю пределы своих возможностей. Кстати, об усталости. Как дела у Анны? — поспешил сменить тему полицейский.

Эрика задумалась, словно не уверенная в том, как ей лучше ответить:

— Честно говоря, даже не знаю. У меня такое ощущение, что мои слова до нее не доходят. Она опутала себя чувством вины, словно коконом, и я не понимаю, как заставить ее вернуться к реальности.

— Возможно, это не твоя задача, — ответил мужчина, понимая, однако, что его замечание бесполезно.

— Я поговорю с Даном, — сказала его жена, желая показать, что на этом разговор об Анне закончен.

Патрик все понял и не стал задавать лишних вопросов. Тревога за сестру давила на Эрику, и если она захочет поговорить об этом с супругом, то всегда сможет это сделать. А пока пускай разбирается сама.

— Кстати, мне самой потребуется антикризисная психотерапия, — добавила она, подливая себе супа.

— Да? Почему? Что еще сказала тебе мама? — насторожился Хедстрём.

— Нет-нет, на этот раз Кристина невиновна! И мне понадобится не только психотерапия. Мне придется стереть всю память после того, как сегодня утром я имела счастье лицезреть Мелльберга почти обнаженным.

Патрик расхохотался так, что поперхнулся супом:

— Да, это зрелище никто из нас долго не забудет! Но ведь мы обещали друг другу быть рядом в горе и в радости… Только постарайся не представлять его себе, когда мы будем заниматься любовью.

Фальк посмотрела на него с ужасом.

Уддевалла, 1974 год

Границы нормальности все более размывались. Лайла видела и понимала это, но не могла устоять перед искушением время от времени пойти навстречу желаниям Владека. Она осознавала, что это неправильно, но иногда ей хотелось хотя бы ненадолго притвориться, что они живут самой обычной жизнью.

Истории Владека продолжали зачаровывать всю семью. Он соединял необычное с обычным, ужасное с волшебным. Часто все они собирались вокруг кухонного стола при свете одной небольшой лампы — в полумраке семейство могло особенно проникнуться историями бывшего циркача. Они слышали аплодисменты публики, видели, как канатоходец парит высоко в воздухе, восхищались принцессой цирка, элегантно и уверенно балансировавшей на спине украшенной плюмажем и блестками лошади, мчавшейся по кругу… Но ярче всего им виделся Владек со львами на манеже. Как он стоял посреди арены, гордый и сильный, управляя дикими зверями. И не потому, что в руках у него был хлыст, как полагала публика, а потому, что львы любили и уважали его. Они доверяли ему и поэтому слушались.

А его главный номер, его гранд-финал, когда он с презрением к смерти клал голову в пасть льва! В эти мгновения публика сидела не шелохнувшись, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. И трюк с огнем тоже был эффектным. Когда на манеже гас свет, зрители начинали тревожно перешептываться. Мысль о том, что звери, притаившиеся где-то там и прекрасно видевшие в темноте, воспринимали их как дичь, заставляла почти каждого из них схватить за руку того, кто сидел рядом. Затем тьма внезапно освещалась горящими обручами, которые светили гипнотическим светом. И львы, преодолев свой страх, грациозно прыгали через эти обручи, поскольку испытывали доверие к тому, кто приручил их и теперь попросил выполнить этот трюк.