|
И чернявого парня с фотографии тоже никто не видел — ни до, ни после того случая. Джордан не Джордан, а если будешь вгрызаться людям в горло, рано или поздно станешь парией на собственной территории. И это доказывает, что он не выбирает для своих укусов ни место, ни время, то есть может взбеситься в любой миг и броситься на любого только по одной причине. Ибо Джордан — не вампир. Он просто ненормальный, зверь, отвечающий агрессией на агрессию. Но при этом он защищает не собственную шкуру. Ни саксофонист, ни этот гад Жан-Луи не схлопотали бы себе шрамов на шее, если бы не задели Вьолен, эту его хилую alter ego с замашками шлюхи, которую он любит так безумно, что кусает из-за нее людей, и если мое горло также украшает багровый след укуса, то лишь потому, что и она любит его до безумия и готова за него кусаться. Больная, сумасшедшая страсть пары невротиков. Джордан и Вьолен, инкуб и суккуб, спаяны воедино; эти психи исступленно защищают друг друга от всего света, каждый из них готов вонзить зубы в кого угодно, лишь бы спасти другого. Когда-нибудь я попытаюсь-таки узнать причины этой ненормальной любви.
Этьен вышел из «Harry's bar» с хот-догом в руке. Там тоже никто не видел Джордана и не узнал на фото их дружка. Но мой приятель не обескуражен, совсем напротив, он тащит меня в сторону Пигаль. — На, съешь хоть сосиску. Видя, что я не решаюсь, он сам в два счета заглатывает хот-дог. Я уже не понимаю, какого черта сижу в этой машине, в этих бордовых кроссовках, с этим господином, что обут в белые и пожирает хот-доги так, словно опять превратился в подростка на старости лет. Похоже, ему хочется, чтобы этот праздник продолжался. А я уже не вполне понимаю, зачем мне самому все это надо: ведь Бертран находится там, где ему хорошо, а Джордан и Вьолен, будь они прокляты, не желают, чтобы их беспокоили…
Пять часов утра. Полное изнеможение. Мы объехали такие кварталы, где я сроду не бывал, поскольку там сроду не бывало ни клубов, ни баров, и встретили десятки людей, которых я сроду не видел. Я почти не выходил из машины. Этьен сам рыскал по всем этим закоулкам; он был свеж как огурчик и ничем не выказывал своего разочарования. — Кто они, эти люди? — Да так, знакомые. Еще один обидный ответ — он это нарочно, но я слишком устал, чтобы реагировать. — Этьен, я уже выдохся. Кончай с этим делом, ты же видишь, что все впустую. — Давай заглянем в «1001», может, Жан-Марк что-нибудь нарыл. Хорошая мысль. Спокойно выпить по стаканчику в «1001». Китаец сидит на капоте машины у дверей клуба, вокруг стоят пять-шесть его дружков, они мирно беседуют в ожидании ухода последних, самых упертых танцоров. Минут через тридцать диджей запустит венский вальс — в знак того, что пора покинуть танцпол. За это время можно, не торопясь, выпить рюмочку мескаля. Жан-Марк дружески треплет меня по щеке. — Знаешь, вообще-то я не должен тебя впускать. Приказ по Парижу. — Неужели и ты мне устроишь такую подлянку, мать твою! Девицы пляшут одни, без кавалеров, то и дело сбиваясь с ритма, но не сдаваясь. Мы усаживаемся в баре; я наслаждаюсь давно забытым терпким ароматом мескаля, Этьен заказывает «Маргариту». Я чувствую приближение предрассветного часа. Американцы, сидящие в баре, весело переговариваются между собой в полный голос, пробуют завязать беседу со мной, но это последнее, на что я способен. Входит Жан-Марк. Я показываю ему снимок. — Сразу надо было ко мне, вместо того чтобы шататься по улицам… Этот тип — мелкий жулик, вечно ошивается на массовках в кино, приторговывает травкой, и за это его терпят на съемочных площадках. Этакая гиена — промышляет, чем придется, дилер вонючий. Не думаю, что такой может водить дружбу с кем-то вроде Джордана. |
