Мы гуськом шли следом, стараясь не смотреть на злобного Аргона, и даже с Аркаши вся его вальяжность и напыщенность враз слетели. А вот Хобычу из-за его природного упрямства, видите ли, наоборот нужно было всем показать, как он не боится злой собаки, и мало того, что он шел мимо сетки с нарочитой медлительностью, так он еще и приговаривал:

– Аргон, Аргоша, ну что ты, в самом деле? Ну, мы ж свои. Ну, ты же хороший пес! – и с этими словами Толик пожимал плечами и разводил руками, выказывая этими жестами свое недоумение по поводу неразумного поведения собаки.

Пес же, глядя на ужимки и кривляние Хобыча, свирепел еще больше и лаял пуще прежнего.

– Милай, ты его не дразни! – крикнула Толику Тимофевна, чем только раззадорила его.

Он даже приостановился напротив собаки.

– Да ладно вам. Да это ж отличный пес! Ну, успокойся, успокойся, дурашка! – и Хобыч слегка наклонился и чмокнул губами, посылая овчарке воздушный поцелуй.

И только, когда в конец разъяренный пес начал захлебываться от злобы, Хобыч сдался.

– Ну, все, все! Ухожу, ухожу! Ну, не хочешь ты быть хорошей собакой, не хочешь, – и, подняв руки вверх, он неспеша подошел к крыльцу.

Мы с облегчением вздохнули.

А еще через пять минут мы сидели за столом, Тимофевна потчевала нас борщом и жареной картошкой с куриными окорочками. Аркаша включил телевизор: как раз последние известия передавали. Нас-то они мало интересовали, а вот Тимофевну две новости сильно встревожили. Во-первых, диктор передавал о том, что в Тюменской области продолжаются поиски ефрейтора Сидорова, который дезертировал из ракетной части, прихватив с собой автомат и два магазина к нему с полным боекомплектом. А во-вторых, метеоцентр обещал похолодание. И погода, нужно признать, действительно испортилась, из-за чего мы и стол-то в избе накрыли, а не в саду и даже не на террасе.

– Ой-ой-ой, быть беде, – качала головой Тимофевна.

– Спокойно, мать, я Дубровский, – откликнулся Хобыч.

Он открыл бутылочку «Столичной» и разлил по стаканам.

– Эй, ты как? – толкнул он Василича, возившегося на диване с «Аллигатором».

– Я не-е, – ответил тот.

– Так ты и в прошлый раз отказывался, водку гадостью называл, а потом вон как врезал, – не унимался Толик.

– Не-е, – протянул Николай Василич. – Я все, завязал. Ни в жисть к этой гадости больше не притронусь.

– Ну вот, опять! – возмутился Толик. – Мы ее пить собираемся, а он гадостью обзывает. Брал бы пример с Тимофевны.

– Сынок, мне чуть-чуть донышко прикрой, – попросила она, протягивая стакан.

– Ну, вздрогнули! – скомандовал Хобыч, и мы выпили.

После первой все сразу же повеселели, я еще историю рассказать хотел, как поехал в Венгрию, а попал в Польшу, но мне не дали, сказали, что у меня все рассказы длинные и запутанные.

А хозяйка все из-за того дезертира переживала. Оно, конечно, отрадно было, что этот Сидоров, оставляя свой пост, не расстрелял начальника караула и пару-тройку сослуживцев, отдыхавших после смены, как это в последнее время принято в армии, но вот что не укладывалось в голове Тимофевны, так это зачем он автомат с полным боекомплектом с собой прихватил, раз уж он такой миролюбивый и незлопамятный, этот Сидоров? Хобыч весь вечер талдычил ей, что не мог-де российский солдат бросить беспризорными автомат и патроны, полученные под расписку. Но Тимофевну его доводы не убедили. Она хоть и неграмотной была, но мыслила как Чехов, в том же русле, мол, уж коли обнаружили на второй день, что этот Сидоров не просто дезертировал, а еще и автомат прихватил, то на пятый день уж где-нибудь, а обязательно автомат этот стрельнет.