За разговорами мы прикончили первую бутылочку и съели все, что Тимофевна приготовила к нашему приезду.

– Чем же мне еще вас угостить? – всплеснула она руками. – А давайте-ка яишенку с колбасой пожарю. Вот только яйца надоть из-под кур снять. А вы по саду покамест прогулялись бы. Посмотрите, бассейн какой там Серенька выкопал.

– Давайте-ка я за яйцами схожу в курятник, – вызвался Хобыч.

– Да ты уж в прошлый раз за свиньей сходил, хватит с нас приключений! – закричал Шурик.

– А ты, Коля, – обратилась Тимофевна к Василичу, – принеси-ка огурчиков свежих из теплицы и, на вот ключи от подвала, банку с солеными огурчиками тоже прихвати.

Я с Тимофевной остался в доме, помочь ей со стола убрать, а все остальные отправились на улицу: Хобыч – в курятник яйца из-под кур снимать, Борька с Василичем за огурцами, Аркаша – бассейн посмотреть, а Шурик, проскочив мимо загона с Аргоном, вышел за калитку поздороваться с маячившим за забором Кузьмичем.

Я перетаскал всю грязную посуду на террасу, а Тимофевна тем временем молоток с гвоздями искала – оконные рамы заколотить, чтобы ночью никакой дезертир к нам не забрался со своим боекомплектом. Я пытался отговорить Тимофевну от этой затеи, но безуспешно. Она принялась заколачивать окна, а я решил выйти на улицу и прогуляться по саду, но в этот момент в дом влетел Хобыч с такой поспешностью, как будто обворованные куры клевали его в задницу. Я еле успел отскочить в сторону, а то б он раздавил об меня пакет с яйцами.

– Ты чего? – удивился я.

– Да ничего, – ответил Хобыч.

Пожав плечами, я вышел за дверь, оказался на крыльце и увидел Аргона, сидевшего по эту, а не по ту сторону металлической сетки. На несколько мгновений я оцепенел и молча смотрел на овчарку. Я не мог различить собачьих глаз, но чувствовал, что и пес смотрит на меня. Он тоже застыл, видимо, от изумления: не ожидал, что кто-нибудь осмелится высунуться на улицу после того, как ему удалось сорваться с цепи и вырваться на свободу. Первым паузу нарушил Аргон: он свирепо зарычал и бросился в мою сторону. Я быстро ретировался и едва успел захлопнуть дверь перед клацающей клыками пастью.

А Хобычу хоть бы хны! Смотрю, он на кухне, как ни в чем не бывало, яйца выкладывает. Я как заору на него:

– Толик! Черт побери!

– Что случилось, Михалыч? Ты чего кричишь? – невозмутимо спросил он.

– Что случилось?! – возмутился я. – А то ты не знаешь? Стоишь тут, яйца свои пересчитываешь!

– А что мне делать? – опять переспросил он, и его невозмутимое выражение лица сменила плутовская улыбка.

– Ну, конечно, можно подумать, что ничего не произошло! Да я по твоей хитрой роже вижу – ты все знаешь!

– Что? – спросил он, пытаясь и дальше делать вид, что не понимает, о чем речь, однако, заискивающие глаза выдавали его с головой.

– Что-что! Ты опять дразнил собаку и довел ее до того, что она таки сорвалась с цепи и вырвалась наружу!

И, конечно же, я был прав. Дело в том, что пройти к курятнику можно было только мимо собачьей территории. И хотя в этот раз зрителей не было – разве что Шурик, обходивший загон с другой стороны, – Хобычу все равно хоть перед самим собой нужно было повыпендриваться, и вместо того, чтобы быстро пройти к курам и вернуться, он шел вдоль сетки с той же, что и давеча, нарочитой медлительностью, говорил собаке, какая она глупая, что лает на него, да еще останавливался, разводил руками и пожимал плечами, чем довел пса до крайней степени взбешенности, а когда он все с теми же ужимками шел назад да еще яйца – как считал четвероногий страж – ворованные, тащил, Аргон решил, что лучше сдохнуть от удушья, чем позволить Хобычу глумиться над ним безнаказанно, и он начал рваться с такой силой, что либо его шея, либо ошейник должны были порваться, порвался ошейник, и пес, задрав мордой сетку, вырвался наружу, но Хобыч успел-таки вбежать в дом, чуть не сбив меня с ног.