— Джон, проснись. Мы на месте.

Водитель открыл вторую дверцу и на пару с мрачноватым братцем принялся выгружать овощи. Хозяйка ближайшего прилавка, низенькая толстуха с золотыми зубами, кинулась к нам, по-слоновьи топоча коротенькими ножками. С притворным интересом она спросила, почем нынче морковь, но я-то видела, что глазки толстухи так и стреляют в мою сторону. Забыв про морковь, она ткнула в меня мозолистым пальцем:

— Кто это? Батиста, ты опять подцепил иностранную девку?

Батиста, знавший, что я говорю по-итальянски, забормотал что-то примирительное. Я любезно улыбнулась старой сплетнице и протянула ей мешок моркови:

— Синьора, это очень дешевая, очень хорошая и очень сладкая морковь. Почти даром. А здесь, в фургоне, мой друг. Вчера он неудачно упал и повредил руку. Мы гуляли по окрестным холмам, там так красиво. Синьор Батиста любезно согласился нас подбросить.

О травме Джона я упомянула на тот случай, если он снова потеряет сознание. И хорошо сделала. Мой спутник выполз наконец из-под капусты, и вид у него был ужасный, по щеке стекала струйка крови. Должно быть, когда возился в фургоне, потревожил ссадины на голове.

Толстуха издала сочувственный возглас. Женщины любого возраста, любой национальности и любой комплекции питают слабость к золотоволосым типам с мальчишескими лицами. А уж если эта смазливая физиономия слегка испачкана кровью...

— Ах, бедняжка, бедняжечка! Ах, малыш, как же ты так?

Опершись о заднюю дверцу, «малыш» одарил толстуху долгим взглядом. В голубых, как у младенца, глазах сквозила вселенская скорбь. Он слабо улыбнулся:

— Я упал, синьора. Благодарю вас... вы очень добры...

Толстуха кинулась к Джону, чтобы поддержать бедняжечку. Лицо Джона, несмотря на загар, было землистого оттенка, губы кривились в мужественно-страдальческой улыбке. Будь на его месте кто-то другой, я бы тоже растаяла от сочувствия. Но поскольку это был Джон, я не стала торопиться и спокойно сказала:

— Схожу-ка за доктором.

— Нет, со мной все в порядке. Мне просто надо немного отдохнуть.

— Где? — осведомилась я. — Мы не можем пойти в гостиницу в таком виде. Тем более что у нас нет денег.

Видимо, толстуха немного понимала английский.

— Моя дочь сдает комнаты, — проквохтала она, нежно прижимая мученика к себе. — Ее квартира как раз за углом.

По лицу торговки было видно, что природная осторожность борется в ней с материнским инстинктом. Джон напоминал святого Себастьяна, только без стрел, — такой же благородно-страдальческий вид.

— У нас есть деньги, синьора. Немного, но мы не можем принимать подаяние. Возьмите, пожалуйста, — пробормотал он. — Мне кажется, я способен дойти сам...

Он протянул горстку скомканных купюр.

Все мои деньги лежали в сумочке, оставшейся на вилле. По своей глупости я совсем забыла, что, в отличие от женщин, мужчины таскают всякий хлам в карманах. В любом случае в гостиницу я идти не собиралась, поскольку моей целью был полицейский участок. У Джона, судя по всему, на уме было совсем иное.

Ничего поделать я уже не могла. К этому времени мы собрали целую толпу. Римляне, как и все жители больших городов, довольно циничны, но в любом большом городе (даже в Нью-Йорке) всегда соберешь некое количество жаждущих помочь, если ты молод и красив. Услужливые руки подхватили страдальца с двух сторон и поволокли его в указанном женщиной направлении. Ничего не оставалось, как плестись следом, хотя меня обуревали самые мерзкие и дурные подозрения. Подлый Смит явно собирался снова обвести вокруг пальца одну доверчивую дурочку.

Квартирка была старой и бедно обставленной, но чистой.