|
Наш класс в ФСШ, комната 41, мог похвастать редкой удачей: в нем учился доподлинный гой, настоящий белый протестант. Югославов и болгар — а они были ребята продувные и ни в чем нам не уступали — мы в расчет не брали: их расползшиеся от картошки мамаши точно так же восседали на школьных концертах, до того туго затянутые, что корсеты на них чуть не лопались, их папаши точно так же щеголяли в франтовских соломенных шляпах и ругались на родном языке. Звали нашего личного белого американского англосакса протестантского вероисповедания Уилан, и был он само совершенство. Натуральный блондин, с самыми что ни на есть голубыми глазами, он имел привычку сидеть, разинув рот. Он был создан для хоккея, рожден для бейсбола. Ученики других классов нам завидовали, приходили поглазеть на него, порасспросить его. Уилан, как и следовало ожидать, особыми способностями не отличался, и тем не менее его присутствие придавало классной комнате 41 некий шик, а его, видит Бог, нам недоставало, и мы, чтобы Уилан переходил с нами из класса в класс, строчили за него сочинения, подсовывали ему шпаргалки на экзаменах. Мы невероятно гордились Уиланом.
Среди наших молодых учителей, в большинстве своем недавно вернувшихся с войны, было немало людей, воистину увлеченных, но встречались и ожесточившиеся, зверюги вроде Шоу: тот однажды отлупил линейкой по рукам двенадцать человек, десять из них — по обеим рукам, потому только, что мы отказались донести, кто перднул, когда Шоу повернулся к нам спиной. Слабости учителей постарше были нам досконально известны: до нас в ФСШ учились наши многочисленные тетушки, дядюшки, двоюродные, а также старшие братья. Был, к примеру, один учитель, который давал новичкам понять, что к чему, дежурной шуткой: — Знаешь, как евреи обозначают букву S? — Нет, сэр. После чего он писал на доске S и перечеркивал ее двумя черточками. Изображал знак доллара. Из нашей ФСШ вышли лидеры общины. Родители — провозвестники передовых методов воспитания. Олдермены — приверженцы реформ. Борцы с последствиями атомных взрывов. Коллекционеры — собиратели мебели первых канадских поселенцев. Ребята, и впрямь ставшие врачами и читавшие лекции о раннем предупреждении рака в дамских клубах. Девушки, чьи фотографии, на которых они спонсировали концерты для умственно отсталых детей (независимо от расы, цвета кожи или вероисповедания), показы мод в обеденный перерыв или сбор денег на Еврейский университет, впоследствии красовались на страницах светской хроники в монреальской «Стар». Юристы. Нотариусы. Профессора. Раввины, идущие, не отставая ни на шаг, в ногу со временем: они могли не только процитировать рабби Акиву, но и оттянуться на хоккее. Кто же тогда знал, что эти нескладехи и грубиянки, нахальные вплоть до кончиков своих нахально набитых ватой лифчиков, вырастут в таких комильфотных милашек и будут позировать на затейливых мраморных лестницах культурного центра Сэди Бронфман в высоко взбитых прическах и оголенных платьях без бретелек? Или что мальчишки — чистый порох, расталкивавшие всех локтями, вырастут в таких довольных всем и вся, вплоть до своего вываливающегося из шорт брюха, благостных типов, пыжащихся на хоккее или в загородных клубах? Ну кто бы мог догадаться? Только не я. Оглядываясь на эти незрелые годы в ФСШ, годы, когда складывается характер, не могу не заметить, что особых надежд мы не подавали, да и особо славными не были. А были неряхами, поганцами и норовили своего не упустить. Поэтому я готов простить всех, кроме одного идиота — лично с ним я не знаком, — составителя нашей убийственно скучной хрестоматии прозы и поэзии. Он замыслил ее с расчетом внушить ненависть к литературе, большую ненависть к ней могло вызвать лишь распоряжение переписать — в порядке наказания — двадцать шесть раз подряд «Оду Западному ветру». Как только над нами не измывались! Окончание ФСШ означало для большинства из нас поиски работы, для немногих — образцово-показательных — учебу в Макгиллском университете, а также прощание с замкнутым мирком из пяти улиц — Кларк, Св. |
