Сквозь алкогольные пары я переварил сказанное Александром.

— Что? Астеры были недовольны своей жизнью в Раю?

— Ага… Притом в Царствии, как и в Преисподней, существовал свой Источник, некий магический котел, где души умерших держались в самом настоящем заточении…

На удивление быстро в моей голове пронеслась догадка, сначала едва ли осознаваемая, но тут же вырисовавшаяся в осмысленное предположение:

— Слушайте, Саша! А что, если Бога нет вообще? Кто знает, что там, за пределами материальной вселенной?! Ведь раз даже Рай и Ад являются так или иначе материальными, а постичь большее нам не дано, то не все ли равно, есть Бог или нет?

— Но ведь есть Сатана, а следовательно…

— Да что с того, что он есть? — бестактно перебил я. — Ведь это то самое, о чем вы твердили: темное божество управляет миром материальным, а светлое — всем прочим. В начале нашего разговора я полагал, что Рай и Ад были все-таки объектами нематериального мира, но теперь понял, что ошибался. Значит, все равно, есть ли светлое божество. Нам не дано…

Но тут меня прервала длинная автоматная очередь, которая быстро превратилась в звонкую канонаду выстрелов из всех видов ручного оружия. Разорвавшийся вблизи нас реактивный снаряд (а может быть снаряд минометный, кто его знает) швырнул меня в сторону и на некоторое время оглушил. Когда я пришел в себя, то увидел изуродованное тело Александра с нелепо выгнутой парализованной рукой. Со стороны мотеля длинными прыжками бежала взлохмаченная Ника, на ходу натягивая свои штаны цвета хаки. Криком, которого, впрочем, я не слышал, девушка звала меня к броневикам. Едва я оказался внутри «Черта», как входной люк наглухо задраился. Экипаж уже был в полном составе.

— Что происходит?

— Нападение белорусских партизан, черт бы их побрал! Все не могут простить уничтожение Минска!

Двигатель «КамАЗа» взревел, броневик дернулся и полетел за периметр форта в составе группы подобных автомобилей, хорошо бронированных, с установленными на корпусах пулеметами и пушками. Как и в ту ночь, когда нас атаковали бандиты, Ника с Хакером заняли места в пулеметных гнездах, а я рыскал меж бойниц, стараясь выхватить в ночи цель и направить на нее автомат. За рулем теперь был Гоша. Остаток ночи пришлось гоняться за плохо вооруженными, но чрезвычайно мобильными белорусами, и когда, наконец, взошло солнце, мы вернулись в форт. От опьянения не осталось и следа, зато усталость закрывала глаза и опускала руки. В бессилии я рухнул на одну из коек, что мне предложили в номере мотеля, и проспал как убитый до следующего вечера.

ГЛАВА 14

Я умер? Верояно… Хотя постойте, ведь мы успешно отбили нападение партизан, после чего я добрался до постели и заснул… Хм, что за бред, какие партизаны? Ведь я стою вовсе не на земле бывшей Белоруссии, не сплю на какой-то пропахшей клопами шконке охотничьего форта, а нахожусь здесь, на вершине мира, на самой высокой точке, какая только может существовать…

Вверху плывут облака, молочно-белые, стремительные и неуловимые. В ушах поет ветер. Глаза слезятся и от ветра, и от ослепительной красоты, какая открывается с такой высоты. Пусть я ничего не вижу кроме тумана снизу и молочной пелены сверху, но отчего-то это зрелище кажется самым красивым на свете… Потому что напоминает о единственном счастье, какое только способно испытать живое существо: о свободе.

Да, вот оно слово, которое подходит для описания этого счастья.

Свобода.

Не та свобода, о которой грезит узник темницы.